Мистер Невозможность полностью

Сонные приступы Мэтью стали случаться все реже, и Диклан, решив, что они в достаточной безопасности, устроил Мэтью оформлять заказы в одну из местных галерей, что, казалось, немного улучшило настрой брата. Он всем нравился; кто же не любил Мэтью? А еще Ронан – хотя его и не было в Бостоне, однако брат все еще играл важную роль в жизни Диклана. Как только старший Линч перестал менять номера телефонов и начал ходить на вечеринки, с ним связалась Модератор по имени Кармен Фарух-Лейн и стала расспрашивать, общался ли он с Ронаном после инцидента на реке Потомак. («Нет, – ответил Диклан, – Но раз уж вы позвонили, то обязан сообщить, что после того как вы без предупреждения ворвались на мою частную собственность, я завел тесную дружбу с адвокатом» – эта фраза положила конец их разговору.) И порой люди в самых необычных местах внезапно наклонялись к нему и шепотом спрашивали: «Вы брат Ронана Линча? Пожалуйста, поблагодарите его». В Вашингтоне подобные слова заставили бы Диклана оцепенеть, но теперь лишь вызывали чувство, что он часть чего-то большего. «Золотой» мальчик Мэтью, очаровавший весь город. Мятежный Ронан, из которого наконец-то выросло нечто полезное. И хитроумный Диклан, торгующий произведениями искусства и байками. Братья Линч. Ему нравилось, что не надо постоянно за них беспокоиться.

Он любил приходить в студию в Фенуэй по вечерам, когда Джордан только просыпалась и готовилась начать рабочий день, который мог растянуться на всю ночь. Ему нравилось, как не сговариваясь они одновременно решили, что идеальным местом для него станет антикварное кожаное кресло у окна, где он сможет отдохнуть и рассказать, как прошел его день, пока она продолжала трудиться над своими холстами. Нравилось, что она снова вернулась к работе над его портретом, пусть и отказалась показать работу. Нравилось, что именно с его помощью она пыталась создать свой живительный магнит. Нравилось наблюдать, как она создает копии «Эль-Халео» и «Мадам Икс», его не переставало поражать ее умение обращаться с кистью, когда она слой за слоем наносила масло, как в тот раз на Волшебном рынке, где он впервые ее увидел. Виржини Амели Авеньо Готро.

Джордан Хеннесси.

Он все время думал о ней.

Ему все это нравилось. Очень нравилось.

– О чем думаешь? – спросил Мэтью.

– Что?

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем, Мэтью, просто жду Джордан, как и ты.

Двое братьев слонялись без дела в Голландском зале музея Гарднера, убивая время в ожидании Джордан, которая должна была встретиться с ними за поздним ланчем. В ее случае скорее за завтраком, поскольку она наверняка только проснулась.

– И все же ты о чем-то думаешь, – настаивал Мэтью. В его голосе слышалось легкое недовольство, указывающее на то, что денек сегодня не обещает быть легким. – Размышляешь о том, что собираешься обсудить с Джордан. Почему бы не поговорить об этом со мной?

Мальчик не ошибся, что казалось проявлением невероятной проницательности с его стороны. Впрочем, раздражало это не меньше.

– Потому что вы два разных человека, – ответил Диклан. – Я не собираюсь пересказывать все дважды…

– Просто ты считаешь, что я глупее, чем она, – сказал Мэтью. – И приберегаешь все умные темы для разговора с ней, а мне только указываешь на выгульщиков собак на улице.

– Так тебе нравится или нет, когда я обращаю твое внимание на собак? – спросил Диклан.

Мэтью заворчал.

– Мне интересны не только собаки. Я хочу знать, чем ты занимаешься. О чем, ну, понимаешь, думаешь.

– Ладно, – произнес Диклан. – Мне интересно, были ли эти картины живительными магнитами. И по этой ли причине их украли.

Голландский зал с зелеными обоями в Гарднере был примечателен многими предметами, в том числе автопортретом Рембрандта, несколькими картинами Рубенса и прекрасной антикварной мебелью, однако в настоящее время он, вероятно, был более известен благодаря экспонатам, которые отсутствовали.