– Нам следует сначала проверить караульни, – сказал Руперт, вспомнив совет мистера Бичи.
– Майлса там нет. – Дафна встала с дивана, шурша шелками, полная решимости и нетерпения. – Люди, побывавшие здесь, такие же полицейские, как и я. И мой брат не находится в борделе или опиумном притоне, так что вам нечего и надеяться на посещение этих заведений. Мы поговорим с теми, с кем Майлс был связан последнее время. Мы начнем с его друга, лорда Ноксли.
– Гранат, – задумчиво произнес Руперт, когда она взяла шляпу и вуаль.
Дафна повернулась и с подозрением посмотрела на него:
– Простите?
– Если меня спросят, какого цвета ваши волосы, я скажу – цвета спелого граната.
Она водрузила шляпу на голову.
– Вы слышали хоть одно слово из того, что я сказала?
– Я отвлекся. Думаю, вы довольно высокая для женщины, не правда ли? Где-то около пяти с половиной футов, – прикинул он.
– Я не понимаю, какое отношение к делу имеют мой рост и цвет волос.
– Это потому, что вы не мужчина.
Платье, казалось, скорее скрывало ее достоинства, нежели подчеркивало их, но она не могла скрыть свою походку. Дафна двигалась как королева или богиня, – голова поднята высоко, спина прямая. Но вызывающее покачивание бедер придавало ей сходство с королевой, подобной Клеопатре, или богиней, подобной Афродите. Эта походка манила. Одежда же предупреждала: «Держись подальше». Очаровательное сочетание!
– Для мужчины, видите ли, – продолжал Руперт, – эти вещи имеют огромное значение.
– О да, конечно, – согласилась она. – Все, что имеет значение, – это внешний вид женщины, ее умственные способности роли не играют.
– Это зависит, – сказал Руперт, – от того, о чем она думает.
Дафна же думала о том, как трудно о чем-то размышлять, когда рядом мистер Карсингтон. Она хорошо разгадывала загадки. Но единственное, что приходило ей в голову относительно недавних событий, было нелепостью, а иных идей не предвиделось.
Дафну нелегко было отвлечь от дела, когда она чем-либо занималась. Для овладения древнеегипетской письменностью требовалось умение сосредоточиться, не говоря уже об упорстве и целеустремленности. Она могла бы просто не заметить землетрясения или грохота артиллерийской канонады. Его же она не могла игнорировать. Она видела, как он, забыв обо всем на свете, определяет ее рост и подбирает название цвету ее волос.
Когда она отправила Удаила нанять ослов, то увидела, что внимание мистера Карсингтона теперь привлекает не она сама, а стол с ее бумагами.
Дафна вспомнила, как разволновалась, увидев беспорядок. Что она тогда сказала? Не выдала ли она себя? Нет, вряд ли. Задача Майлса была куда труднее, ему приходилось притворяться талантливым ученым. К счастью, немногие достаточно хорошо разбирались в дешифровке, чтобы поймать его на противоречиях, а он старался лично не встречаться с такими людьми.
Мистер Карсингтон внимательно рассматривал копию Розеттского камня.
– Этот папирус, – сказал он, – как я понимаю, нечто необычное.
Она тоже смотрела на литографию, стараясь понять, что он в ней увидел. Фрагмент текста, написанного иероглифами. Под ним другой, почти целый параграф, написанный шрифтом, который некоторые ученые называли демотическим. Еще ниже – плохо сохранившийся текст на греческом с самыми главными строчками, объявляющими, что все три текста идентичны по содержанию.
– Розеттский камень? – спросила Дафна. – Как бы я хотела, чтобы в нем были бы хоть какие-то намеки на греческом. Но на нем только иероглифы… – Она взглянула на Руперта. – Вы спрашиваете, представляет ли он большую ценность?
Мистер Карсингтон кивнул.
– Я бы сказала, что да, – помедлив, ответила Дафна, начиная сознавать истину.
Она никогда не смотрела на папирусы с этой точки зрения. Она знала, что он стоил больше, чем многие другие, но ведь это был превосходный экземпляр. И только это имело для нее значение. Возможно, в этом отношении Майлс был прав: она не от мира сего. Ей и в голову не пришло убрать его в надежное место.
– Полагаю, его можно назвать очень ценным, – сказала она. – Он стоил дорого.
Дафна пересказала историю торговца о таинственном фараоне и его якобы нетронутой гробнице.
– Я говорила Майлсу, что он поощряет такие сказки и, вероятно, подает плохой пример, заплатив так дорого, – продолжала она. – Но все же он необыкновенный. Все иероглифы выписаны так красиво, изумительные иллюстрации. Я видела другие, но они не были произведениями искусства, большинство – имитации рукописи. И ни один не находился в таком хорошем состоянии. Неудивительно, что Майлс соблазнился.
Руперт мрачно перевел взгляд со стола на нее. Вид у него был озадаченный.
– И вы не догадываетесь, почему он потребовался грабителям? – спросил он. – Указатель к зарытым сокровищам?
– Нет, я не представляю, кто может быть настолько глуп, чтобы поверить в эту историю.
– И все же, может быть, другие подумали, что ваш брат, ученый, поверил в нее, – предположил он.
Майлс, казалось, действительно поверил, возможно, потому, что в чем-то оставался мальчишкой. Он был необычайно романтичен. Ее же романтизм засох и умер много лет назад, вскоре после замужества.
