Есть он, Артур. Есть Она, пропавшая без вести в этом клубе. И есть ещё один новый герой без имени, неизвестный никому, но оставивший всем окурок с остатками своей слюны на фильтре. Артур нагнулся и подобрал «бычок», внимательно оглядел его со всех сторон и брезгливо отшвырнул в сторону. Тот упал, рассыпая вокруг себя серый остывший пепел. Кто он? Кто он? Кто он? Артуру не важно было теперь: где Она? Единственный вопрос, на который он хотел получить ответ, был: кто Он? Догнать! Артур ускорил шаги. Схватить за плечо, резко дёрнуть, повернуть к себе и заглянуть в его лицо. Неожиданно лестница кончилась небольшой площадкой. Артур упёрся носом в двери с надписью «ЧИЛ-АУТ».
В чил-ауте незнакомая компания баловалась марихуаной и грибами. Артура, едва он вошёл, приветствовали, как своего, угостили и немедленно отправили за каким-то рюкзаком.
Отворив двери комнаты и включив свет, он неожиданно обнаружил целую поляну рюкзаков. Рюкзаки были всех размеров и цветов, большие, маленькие, кислотные, цвета хаки, чёрные кожаные, с фенечками, с медведями, с зайцами, с покемонами. Все они шевелились и попискивали: «Съешь меня!» Артур был обескуражен. Он осторожно пробирался между рюкзаками, стараясь не наступить на них и выискивая тот, который был ему нужен. Небо фонтанировало розовыми, оранжевыми и ядовито-зелёными всполохами. Птицы пели на деревьях голосами «Битлз» песню Lucie in the Skies with Diamonds. Рюкзаки матерились, задетые неосторожной ступнёй. «Сюр!» – подумал Артур, и это было последнее, что он подумал.
– Душа болит! – умоляющим голосом воскликнул Винниченко.
Н. И. отстранил трубку мобильного телефона от уха и посмотрел на время в верхнем правом углу экрана: три часа ночи!
– Кто там? – сонно спросила жена.
– Как обычно, – отвечал Гаврилов, выбираясь из-под одеяла.
– О, Господи! – только и заметила Анна Геннадьевна. – Да когда она уже у него перестанет болеть?
Через сорок минут Н. И., ещё немного сонный, но, как всегда, безупречно причёсанный и одетый, входил в пустынный «Ирландский паб». Винниченко одиноко восседал за барной стойкой, грозя своей массой сломать высокий стул на длинных тонких ногах. Обернувшись на звук открываемой двери и заметив друга, он раскрыл широко объятия и с актёрским пафосом произнёс:
– Здравствуй, дорогой брат!
Они крепко обнялись.
– Садись, садись, – говорил Винниченко, похлопывая по стулу рядом с собой, – сейчас я поведаю тебе печальную повесть.
Красноватые белки его глаз слезились, что свидетельствовало в пользу сильного алкогольного опьянения. В кои-то веки надел он рубашку, расстёгнутый воротничок которой был влажен и сильно измят. Вспотевшая белая шея, выглядывавшая из этого воротничка, смотрелась уязвимо, словно вынутая из раковины живая улитка.
Н. И. спросил у бармена зелёного чаю и приготовился слушать.
– Пропал я, совсем пропал, – говорил Винниченко, и вид у него был такой, будто бы ему предстоит дуэль на рассвете, – пропал – ушёл из семьи!
– Что? – не поверил своим ушам Гаврилов. – Зачем?! Что ты наделал, старый дурак?! У тебя же двое детей!
Он впервые не на шутку волновался за друга.
Раньше в жизни Тараса Григорьевича бывало такое, что период легкомысленных увлечений сменялся периодом любви.
Поза светского волокиты внезапно превращалась в позу влюблённого – при этом поведение оставалось прежним, другой была только риторика. Н. И. даже особенно не интересовался, отчего это вдруг одна из многочисленных «гарпий» приобретала черты богини, потому что знал: пройдёт пара месяцев, и от любви не останется и следа. Винниченко, как бенгальский огонь, горел ярко, красиво, но недолго.
Однако каким бы бурным ни был роман, речь ни разу не заходила о том, чтобы оставить семью!
– Ну ты и дурак, – повторил Гаврилов, – да ты посмотри на себя! – набросился он на друга. – У тебя же волосы уже седые в башке! Зачем тебе непременно приспичило уходить? Что тебя не устраивает? Заведи любовницу, изменяй украдкой, встречайся с ней на «нехорошей» квартире! Веди себя, как прежде!
– Ну о чём ты говоришь, брат? – Винниченко посмотрел на друга с удивлением и укоризной. – Я потому и ухожу, что не могу, как прежде. Не могу заводить молодых любовниц и изменять жене украдкой. Я
– Ну ты даёшь!
– Понимаешь, – продолжал Винниченко, – весь этот разврат, «нехорошая» квартира, «гарпии» – всё это оттого было, что я потерял какую-то жизненную энергию и не чаял уже её снова найти! Без этой энергии человек уязвим для греха, соблазняется всякой юбкой и не может себя обуздать, напивается и развратничает, развратничает и напивается, себя обманывает, жену, детей – всех. Я в блуде искал спасение от скуки, а тут вдруг как шоры с глаз моих спали – я всё увидел предельно ясно! Молодость даёт нам энергию! – завершил он, уже сияя от удовольствия.
Слёзы на глазах его высохли, взгляд сделался осмысленным и воодушевлённым.
– И знаешь, что случилось после того, как я понял это? – спросил он.
