В 1910 году публика танцевала под музыку биг-бэнд, целовалась и пела такие песни, как «Кто ее сейчас целует», а потом покупала восковые цилиндры для фонографа, чтобы слушать музыку дома (к ним часто прилагались пустые цилиндры для записи, и в качестве дополнительного развлечения на них можно было записать голосовое сообщение). Профессиональные музыканты ворчали, что качество звука очень страдает, потому что появляется «жестяное» эхо. Джон Суза, к тому времени руководивший всемирно известным джаз-оркестром, называл такие записи «консервной музыкой» – но это не помешало клиентам «Селфриджес» раскупать их с бешеной скоростью. Однако в то время двигателем розничной торговли было постоянное обновление технологий, и вскоре на смену сложным в обращении цилиндрам пришли спрессованные диски в бумажных конвертах, выпускаемые компанией «Коламбия рекордс»: в 1910 году главным хитом в «Селфриджес» была «Земля славы и надежды» в исполнении Клары Батт.
Молодым парам музыка и танцы давали возможность избежать удушающих ограничений их домашней жизни. Постепенно они обретали независимость – просто потому, что им было куда вырваться, например в чайные «Лион», куда уважаемый молодой человек мог сводить свою девушку. Однако изображать мужчину и женщину вместе по-прежнему было не принято. Когда «Селфриджес» разместили на рекламе своего ресторана фотографию мужчины и женщины, соблазнительно смотрящих друг на друга, это пошатнуло существующие устои.
Развитие транспортной отрасли также способствовало независимости. В Лондоне разрасталась система подземки, появились моторизованные автобусы, стремительно вытесняющие своих предшественников на лошадиной тяге. На маршруте через Оксфорд-стрит кондуктор выкрикивал «Селфриджес», когда автобус подъезжал к остановке у магазина. Селфридж заказал рекламу на бортах автобуса, но на фасаде самого магазина названия не было. Селфридж, считавший, что вывеска нарушит архитектурное единство здания, верил, что его универмаг и так известен всем. Единственным опознавательным знаком были две скромные таблички с двух сторон витринных рядов. Долгое время он надеялся, что станцию метро «Бонд-стрит» переименуют в «Селфриджес», и постоянно предлагал это своему близкому другу Альберту Стэнли, влиятельному генеральному директору компании Подземных электрожелезных дорог. Мистер Стэнли снисходительно улыбался, когда Селфридж поднимал эту тему, и мягко отклонял предложение.
Теперь ежедневно до полуночи универмаг светил огнями, путеводной звездой сияя в темноте и смоге, а композиции в витринах предъявлялись как «одна из городских достопримечательностей, знакомящая жителей Лондона с искусством витринного шопинга». К сожалению, столь соблазнительные груды товара – десятки спонжей, горы ароматизированного мыла, стопки вышитых носовых платков – способствовали воровству. Производилось все больше и больше арестов, и местные суды магистратов начали обвинять Селфриджа в том, что он «баловал клептоманов».
Сам хозяин говорил о воровстве в магазине на удивление мало. Казалось, он отказывался поверить, что у него могут что-то украсть, и просто хотел, чтобы вся эта неприглядная история исчезла сама собой. Он никоим образом не хотел быть замешан в этом деле. Когда судили очередного вора, Селфридж поручал специалистам по связям с общественностью связаться с газетами и попросить редакцию не упоминать названия магазина, ограничившись фразой «универмаг в Уэст-Энде».
Танцы – и танцовщицы – по-прежнему завораживали и очаровывали. В апреле, когда Анна Павлова впервые появилась в Лондоне на публике – в Дворцовом театре на Шафтсбери-авеню, – поползли слухи, что Селфридж был
