"…У нея, впрочемъ, удивительно красивая фигура, у этой Сары! Когда она идетъ, бедра у нея колышатся; точно ляжки у хорошо откормленной кобылы. Весьма пышно. Хотлъ бы я знать, была ли она уже замужемь. По крайней мр, она не очень пищитъ, когда ее подтолкнутъ въ бокъ, и мн кажется, она съ величайшей готовностью… Нтъ, въ свое время я пережилъ свадьбу, такъ сказать, сопережилъ. Гм!… Милостивые государыни и государи, это былъ канунъ воскресенья, вечеръ, на одномъ вокзал въ Швеціи; на станціи Кунгебакка. Прошу васъ только не забывать, что это было вечеромъ, наканун воскресенья. У нея были большія блыя руки, у него новенькій съ иголочки кадетскій мундирчикъ и совершенное отсутствіе бороды, такъ онъ былъ юнъ. Они хали вмст изъ Готтенборга, она была также юна, оба совершенныя дти. Я сидлъ за своей газетой и наблюдалъ ихъ; они совсмъ растерялись, что я тутъ сижу; все время они глазъ не сводили другъ съ друга. У двушки глаза такъ и горли, и она ршительно не могла усидть на мст. Вдругъ поздъ далъ свистокъ передъ Кунгебаккой; онъ схватилъ ея руку, они поняли другъ друга, и, какъ только поздъ остановился, оба проворно соскочили. Она спшитъ въ маленькій домикъ на платформ, онъ за нею… ей-Богу, онъ ошибся: онъ идетъ въ ту же дверь! Быстро запираютъ они дверь за собою. Въ то же мгновеніе раздается отовсюду благовстъ: вдь это былъ субботній вечеръ. При звукахъ всеобщаго благовста провели они время тамъ. Три минуты, четыре минуты, пять минутъ проходятъ. Гд они? Они все еще тамъ, а колокола звонятъ. Ужъ не опоздали бы они! Но вотъ наконецъ онъ пріотворяетъ дверь и высматриваетъ оттуда. Голова у него непокрыта; она стоитъ вплотную за нимъ и нахлобучиваетъ ему фуражку, а онъ оглядывается на нее и смется. Затмъ онъ однимъ прыжкомъ сбгаетъ съ лсенки, а она за нимъ, оправляя на ходу платье, а когда они входятъ въ вагонъ и снова занимаютъ свои мста, ни одна душа не замчаетъ ихъ, нтъ, ни одна душа, кром меня. Глаза двушки отливали прямо золотомъ, когда она взглянула на меня и улыбнулась; ея маленькія груди, однако, такъ и вздымались, такъ и ходили ходуномъ. Минуты дв спустя оба они уже спали мертвымъ сномъ: такъ они славно устали.
"Какъ это вы находите? Милостивые государыни и государи! мой разсказъ оконченъ. Не получили ли вы такого впечатлнія, будто до васъ донесся маленькій незначительный клочокъ изгнанной человческой жизни? Я обойду вонъ ту безукоризненную даму, тамъ внизу, у которой лорнетка и мужской стоячій воротничокъ; это синій чулокъ, если не ошибаюсь; я обращусь съ двумъ-тремъ среди васъ, которыя не проводятъ дни свои, стиснувъ зубы и неустанно работая ради общественной пользы. Извините меня, если я кого-либо оскорбилъ, особенно прошу я извиненія у достойнйшей дамы съ лорнеткой и синимъ чулкомъ. Однако… смотрите-ка: вдь она встаетъ, ей Богу, встаетъ! честное слово, она либо хочетъ уйти, либо цитировала кого-то. А если она будетъ кого-либо цитировать, то ужъ врно убьетъ меня наповалъ. Если же она хочетъ совсмъ сразить меня, то скажетъ слдующее: Гм! — скажетъ она, — у этого господина такое допотопное представленіе о жизни, о какомъ я никогда не слыхивала. Такъ это — жизнь? Да? Это называется жить? Я не знаю, совершенно ли неизвстно этому господину, что сказалъ одинъ изъ величайшихъ мыслителей о томъ, что называется жить: "Жизнь — борьба съ лукавымъ въ нашемъ сердц и ум", — сказалъ онъ…
"И та-та-ти и та-та-та, и та-та-ти и та-та-та.
"Жизнь — борьба съ лукавымъ, да.
"Въ нашемъ сердц и ум.
"Врно! Врно, врно до послдней черточки! Милостивые государыни и государи, классическій норвежскій ямщикъ на почтовыхъ везъ однажды великаго писателя. Вотъ пока они оба такимъ образомъ сидли и хали, простодушный ямщикъ спросилъ:
— Что такое, съ вашего позволенія, собственно значитъ писать, по вашему мннію? — Великій писатель отверзъ свои сомкнутыя уста, расправилъ маленькую птичью грудку во всю ея ширину и изрекъ слдующія слова: "Писать — значитъ, управлять самимъ собою, не взнуздывая себя".
"Норвежскій ямщикъ почувствовалъ себя уничтоженнымъ.
"Одиннадцатъ часовъ. Башмаки! Гд, чортъ возьми, мои башмаки?.. Ну-съ, теперь изъ уваженія къ этой злополучной привычк бодаться, кусаться, топорщиться противъ всего и противъ всхъ, въ такое время, когда даже ни у кого нтъ средствъ язвить кого бы то ни было или что бы то ни было; вдь это же тогда шипы, чертополохъ, дикообразы или единороги… Хе-хе! Мн хочется потрясти основу двухъ-трехъ превратныхъ понятій этого міра.
"Стройная, блдная дама, одтая въ черное, съ самой радужной улыбкой; она-то рада была завладть мною: она хватала меня за рукавъ, чтобы только удержатъ меня. — Произведите хотъ только приблизительно такое же движеніе вокругъ себя, какое произвелъ Викгоръ Гюго, говорила она: тогда вы, по крайней мр, будете въ прав съ нимъ поспорить.
