734 То, что говорится в этом тексте Abraham le Juif о царственных персонах, похоже на мифологему: солнце, царь голубого неба, опускается на землю и она становится ночью; затем он соединяется со своей женой, землей или морем. Первобытный образ Урана и Геи вполне может лежать в основе этой картины. Что касается ворона205 как названия этой ситуации, то мы тоже можем вспомнить творящую ночь, упомянутую в орфическом гимне, где он называется птицей с черными крыльями, которую оплодотворил ветер (рпеита). Продуктом их союза было серебряное яйцо, в верхней части которого, по мнению орфистов, находилось небо, а в нижней — земля, и которое, стало быть, являлось космосом, то есть Микрокосмом. В алхимии его аналогом является философское яйцо. Французским алхимикам восемнадцатого века был известен царь, горячее, красное серное золото, которое они называли Осирисом; влагу (aquosum) они называли Исидой. Осирис был "огнем, скрытым в природе, воспламеняющим принципом... который оживляет все вещи"206; Исида была "пассивным и материнским принципом всех вещей". Расчленение Осириса соответствовало solutio, putrefactio и т. д. О последнем Дом Пернети207, от которого происходят эти утверждения, говорит: "Растворение тела есть свертывание духа". Чернота относится к Исиде. (Апулей говорит, что она была облачена в "сверкающие одежды чернейшего цвета".) Если небо или солнце склоняются к ней, то они покрываются ее чернотой.
735 Связь алхимических фантазий с первичными образами греческой мифологии слишком хорошо мне известна, чтобы я нуждался в доказательствах ее существования. Космогоническая кровосмесительная связь брата и сестры208, как и само творение, с древнейших времен было прототипом алхимической великой работы. И все же мы тщетно ищем в греко-римских легендах следы одноногого чудотворца. Мы находим его в ведической мифологии, причем в форме, имеющей в нашем контексте очень большое значение, а именно, как атрибут солнечного бога Рохиты209 (красного солнца), которого называли "одноногим козлом"210 {ада ekapada). В Гимне XIII, Атарва-веды возносится хвала ему и его жене Рохини. О ней в гимне сказано: "Встань, о, боевая кобылица, живущая в воде", и "Боевая кобылица, живущая в воде, поднялась"211 Гимн начинается с этого обращения к Рохини, которая, стало быть, соединилась с Рохитой, после того, как он взобрался на свое самое высокое место на небе. Аналогия с нашим французским текстом настолько поразительная, что автора можно было бы заподозрить в плагиате, если бы существовали доказательства того, что он был знаком с Атарва-ведой. Раздобыть такие доказательства практическим невозможно, поскольку с индийской литературой на Западе познакомились только в начале восемнадцатого века, да и то только в форме изданного Анкетилем дю Перроном Oupnek'hat212, сборника упанишад, которые он перевел с фарси на латынь213. Атарва-веда была переведена только во второй половине девятнадцатого века214. Так что единственным объяснением аналогичности этих произведений может быть архетипическая связь.
