– Да, знаете ли, – уже с серьезным видом сказал Тигров, – она больно развязна была. Невозможно! Надо было срезать! Ну я ее: чик!.. – и он, сделав соответствующий жест, опять засмеялся.
Чай отпили; закурив папиросу, Федор Андреевич вышел пройтись по коридору. К нему подошел Хрюмин, невысокого роста с сгорбленной фигурою и низко наклоненной головою, словно его ударили по шее. Разговаривая, он крутил ею и постоянно хихикал.
– Жалко, что ты от Штрицеля ушел вчера рано, – сказал он: – было весело!
– А что?
– Так. Он стихи забавные читал, потом Юматов пел.
– Волком выл?
– Нет, пел, – и он захихикал.
– А ты долго сидел?
– Нет. Катька домой захотела. В десять ушли.
Катькой он звал свою жену, и это тоже очень нравилось Федору Андреевичу, как проявление добрых товарищеских отношений к жене.
Подле бухгалтерской они встретили Жохова, настоящего слона, старавшегося держать себя по-светски.
– Ах, братцы, – воскликнул он дружески: – какая вчера у графа Заметова игра была! – и при этом он оглянулся на проходивших мимо чиновников.
– В макао? – вертя головою, спросил Хрюмин.
– Ну, понятно! По 200 рублей рвали!
– Ты-то что сделал?
– 65 выиграл! – и лицо Жохова осветилось самодовольной улыбкой.
«Славные ребята, – думал Федор Андреевич, возвращаясь к своему столу и садясь за работу. – Честнейшия души, открытые, добрые!..»
И, всеми довольный, он погрузился в составление какой-то бумаги.
Когда он окончил составление этой бумаги, часы уже пробили пять, и служащие, торопливо прощаясь друг с другом, вереницею потянулись по коридору к лестнице.
– Федор Андреевич! – раздался оклик Чемоданова.
Федор Андреевич быстро встал и прошел в комнату своего начальства.
Чемоданов движением головы указал ему на стул и заговорил скрипучим голосом:
– Я вас пригласил, чтобы порадовать. Вы давно у меня служите и остаетесь, собственно, без движения. Так вот…
Он побарабанил пальцами по столу и продолжал:
– От нас Якова Валентиновича берут. В финансовое отделение… так я решил ходатайствовать о вас. Думаю, что вы оправдаете мой выбор…
Федор Андреевич покраснел от удовольствия и торопливо ответил:
– Я никогда не манкировал службою, теперь же… поверьте… всегда… – он сбился и замолчал.
Чемоданов изобразил на своем лице нечто вроде улыбки и сказал:
– Ну и отлично! Только до поры до времени это секрет!
Он протянул руку Федору Андреевичу, и тот вышел из его кабинета сияющий, как праздник.
В коридоре с ним сравнялся Жохов.
– Что это ты такой?
Федор Андреевич не удержался.
– Повезло сегодня, – сказал он радостно: – у нас, оказывается, Горлова переводят; так Чемоданов меня на его место!
– Тебя?! – вспыхнув, воскликнул Жохов, но тотчас сдержался и, дружественно хлопая его по плечу, сказал: – Отлично! Поздравляю! Куда же его переводят?
– В финансовое отделение!
– Это к Сербину? А! Чемоданов уже просил за тебя?
– Нет, собирается.
– А! собирается. Ну, поздравляю, дружок, поздравляю! Ты не болтай только никому! – тихо прибавил он и подошел к вешалкам.
Федор Андреевич дружески кивнул ему и стал поспешно одеваться.
Был вторник, и он обедал у Чуксановых.
Проезжая мимо кондитерской, он остановился и купил коробку конфет.
Чуксановы жили на Петербургской стороне, в собственном, очень хорошеньком домике.
Все семейство состояло из отца, матери, дочери и сына, и, понятно, для Федора Андреевича вся притягательная сила заключалась в дочери, хорошенькой Нине Степановне, которая два года как окончила гимназию и ходила от нечего делать на музыкальные курсы.
Сам Чуксанов, Степан Африканович, служивший интендантом в славную турецкую войну, вышел в отставку после кампании и, приобретя недвижимость на Петербургской стороне, облекся в халат и поселился безвыездно в задней комнатке своего домика. Небольшого роста, круглый как шар, с крошечными седыми баками на пухлом лице, он казался олицетворением добродушия, а между тем старожилы Петербургской стороны вспоминали былые годы, когда к нему вереницею шли убогие отставные чиновники и вдовы с пенсионными книжками, и говорили, что ни отцы их, ни деды не знавали такого скареда и кровопийцы.
Его жена, Глафира Иларионовна, высокая и сухая как щепка, всегда в темном платье и крахмальном чепце, с лошадиною физиономией и нежным расслабленным голосом, казалось, весь остаток своей жизни посвятила посту и молитве; а между тем соседи единодушно заявляли, что не было и не будет такой сплетницы, как эта Чуксаниха, а прислуга при всяком случае заявляла в мелочной лавочке, что Господь Бог за грехи определил ее на такое каторжное место.
Зато дети их, сын Анатолий, студент-медик 5-го курса, и 20-летняя Нина, пользовались в околотке уважением.
Федор Андреевич репетировал Анатолия, когда тот был в шестом классе, и с той поры привязался к семье Чуксановых, главным образом к Нине, этой красивой девушке с энергичным взглядом карих глаз, с характером несколько резким, но, как казалось Федору Андреевичу, идеально прекрасным.
