«Подойти бы и предупредить» – мелькнуло в голове Федора Андреевича, и он опять обвел глазами зал. Шум поднялся в его ушах, в глазах запестрели картины. «Сто рублей пропьет, а пяти взаймы не даст!» – с злобой слышался один голос; «Голову бы разбил каналье, а ты льсти!» – слышался другой. «Уломаю или нет?» «Небось напою до положения риз, все выложишь!» «Ругайся потом, мои деньги: хочу – пропью!» «И хороша, бестия!..» А в глазах мелькали картины…
Больная жена, рядом ребенок; лампадка слабо освещает комнату, и женщина вздрагивает и к чему-то тоскливо прислушивается…
Человек уныло шагает по улице, мороз крепчает, он зябко ежится в своем легком пальто…
На кушетке спит мужчина, другой, с армянским лицом, осторожно запускает руку в его карман.
– Федор Андреевич, а мы к вам! разрешите! – вдруг услышал он подле себя голос, вздрогнул и очнулся.
Перед ним стоял пожилой брюнет с изрядною плешью, с тщательно расчесанными бакенбардами. Губы его улыбались, темные глаза нагло смотрели через стекла золотого пенсне, кругленькое брюшко лезло вперед, и на нем болталась цепочка с массой брелоков. Это был Гозе, Димитрий Карлович, знаменитый тем, что в год писал по четыре раздирательных пьесы на историческую или уголовную тему для театра-балагана Хрипуна, в котором состоял режиссером. Теперь в фельетонах дешевой газеты он писал пасквильный роман, выводя в нем своих знакомых с их послужными списками, и находился в апогее своей славы.
– «Красавец собою… умен… общее внимание… кхе!.. должен быть счастлив!» – услышал Федор Андреевич и увидел, как Гозе, поправляя на носу пенсне, самодовольно глядел на него. Федор Андреевич взглянул на его спутника. Он хихикал и потирал руки, склонив вперед свой неуклюжий стан. С короткой шеей, курносый, он походил в профиль на доброго йоркширского поросенка. Это был Воронов, Димитрий Авдеевич. Семинарист, бывший учитель, он считал себя крупным поэтом, а еще более крупным администратором с той поры, как попал в чиновники департамента полиции. Федор Андреевич познакомился с ними обоими у Хрипуна, у которого, как у Палкина, можно было встретить людей всяких профессий.
– Хи-хи-хи! не откажите, – говорил кланяясь, Димитрий Авдеевич, – а то и местечка свободного нет.
– Сделайте милость! – радушно ответил Федор Андреевич, снова садясь на свое место.
Гозе откинулся на спинку стула и, задрав голову кверху, с важным видом стал отдавать приказания почтительно склонившемуся лакею. Воронов сидел, потирая руки и улыбаясь, в то же время искоса поглядывая на Федора Андреевича. Тот взглянул на него и услышал тихий голос: «тоже стихи пишет… до моих далеко… и служит где-то… кажется, хорошо… буду внимателен… пригодиться всегда может…»
– Ну, будем есть и пить! – оживленно сказал Гозе, мановением руки отпустив лакея, и сейчас же устремил вспыхнувший взгляд на соседку.
– Невредная! – сказал он, осклабляясь, и Воронов принял тотчас серьезный вид, так как был женат и любил говорить о святости семейного очага, и забасил:
– Нет, ты скажи нам, кого ты теперь станешь изображать в своем романе? великолепная вещь! Стильная, живая! вы читали? – обратился он к Федору Андреевичу.
«Ему-то это маслом, дураку, по сердцу», – послышалось Федору Андреевичу.
– Нет, – ответил он.
– Гм! ха-ха-ха! – засмеялся Гозе. – Так нравится? – спросил он самодовольно. – А вам я книжку дам, когда весь кончится!
Федор Андреевич кивнул головою, а Воронов, поправляя на носу очки, убежденно сказал:
– Лучшая вещь!
Лакей принес водку, рюмки и стал устанавливать закуски.
– Отлично! – весело сказал Гозе. – Выпьем и закусим! вам угодно?
– Благодарю. Я уже поужинал!
Они жадно принялись за еду, а Федор Андреевич, перебрасываясь с ними легкими фразами, старался уловить их взгляды. Гозе поминутно вскидывал на него свои глаза, и Федор Андреевич слышал только самодовольные мысли о самом себе, о своей красоте, о своей славе, о своем даровании, о зависти и восторге окружающих. И – ничего больше!
Взгляд Воронова поймать было труднее: он избегал смотреть прямо, а если и взглядывал, то всегда при этом поправлял на носу очки. И Федор Андреевич мельком ловил его мысли. Он думал, как бы не попасть в роман Гозе, и измышлял способ запугать его. Думал о своем политическом значении, потом с трусливой беспокойностью о жене, от которой влетит, если она узнает, что он ужинал у Палкина. «Знает ли он, что жена моя генеральша?» – услышал вдруг Федор Андреевич вопрос и уже хотел ответить «не знаю», но вовремя одумался.
Ему становилось не по себе. Все, что он успел подсмотреть и подслушать в человеческих душах, было так ограниченно, пошло, бесцветно…
«Неужели интересы всех этих людей, – подумал он, оглядываясь, – так ничтожны и пусты? Впрочем, это ресторан». И он успокоился, но чувство недовольства не оставляло его.
