Сослуживцы дружески с ним поздоровались. Федор Андреевич взглянул на одного, на другого, на всех по очереди, начиная от старшего помощника делопроизводителя, кончая причисленным канцелярским служителем, и у всех прочел какие-то тревожные, отрывочные мысли: «Что-то будет… как повернет… пожалуй и кубарем… нет, он меня отличал».
И только один Штрицель был весь погружен в самодовольные мысли о своем литературном дебюте.
– Что-то случилось, чего я не знаю? – сказал Федор Андреевич Тигрову. Тот выпучил на него глаза с неподдельным изумлением, и Федор Андреевич прочел: «Считал я тебя всегда дураком, но не таким!»
«Это он-то? меня!» – вспыхнув, подумал Федор Андреевич, а Тигров продолжал:
– Не знаете? У нас директора сменили! назначен Гавриловский, – и, понизив голос, шепнул многозначительно, – в высших сферах интриги! У меня знакомый, знаете (он назвал фамилию одного из министров), так я от него слыхал: в высших сферах интриги! – и он с важным видом выпятил вперед накрахмаленную сорочку. «Пронял! – самодовольно подумал он. – Небось тебе к таким людям и на порог не ступить!»
Федор Андреевич опять вспыхнул и мысленно обругал Тигрова.
В этот день для него, как нарочно, открылось назидательное зрелище. По-видимому, все сидели покойно, углубленные в свои бумаги, или мирно беседующие, но стоило им вскинуть глаза на Федора Андреевича, и тот читал их тревожные, мелочные мысли: кого куда переместит новый директор, кого отличит, кого затрет, кого приведет с собою.
Ему становилось противно, словно он сидел в лакейской, и он собрался уже выйти в коридор, когда его позвал к себе в кабинет Чемоданов. Он, не сгибая локтя, подал руку Федору Андреевичу и, пригласив его сесть, скрипучим голосом сказал:
– Я разочарую вас, Федор Андреевич. На вакантное место его превосходительство изволил лично назначить Жохова, и я не мог даже замолвить слова.
«Не стану же я из-за этого франта себе карьеры портить. У того протекции, а этот…» – услышал Федор Андреевич его мысли и торопливо встал.
– Я не так огорчен, Василий Семенович, этим. Я, слава богу, один, и на мой век хватит и теперешнего! – сказал он.
«Врет, но молодец! – подумал Чемоданов. – Напрасно я в угоду Гавриловскому выругал его. Постараюсь загладить. С выдержкой человек!»
– И прекрасно! – проскрипел он, стараясь сделать веселое лицо. – Я о вас позабочусь. Еще поработаем вместе!
Федор Андреевич вышел от него с скверным чувством сознания человеческой подлости. Чемоданов ему казался всегда благородным человеком, и он не думал, что в душе он настолько лакей; Жохов был ему товарищем, и он не ожидал, чтобы тот даже не предупредил его, что перешел ему дорогу. Когда же он проходил через комнату, в мыслях всех своих сослуживцев он прочел какое-то необъяснимое злорадство.
– А, брат Федюха! – приветствовал его Хрюмин, вертя головою. – Что, отшили? хи-хи-хи!
– Мне-то на это плюнуть, – ответил искренне Федор Андреевич, – но для чего передо мной Жохов ломался? поздравлял тогда?
– Хи-хи-хи, – завертел головою Хрюмин, – просто скотина он!
Федор Андреевич взглянул на него и вдруг услышал его мысли: «Авось теперь иначе про него подумает да выругает его. А я Жохову скажу. Он в гору идет!»
Федор Андреевич даже вздрогнул. О, мерзость! – хотел он воскликнуть, но Хрюмин в это время, вертя головою, говорил и хихикал:
– Он, каналья, про тебя здесь такие слухи распускает, беда! Что и пьяница ты, и игрок…
– Все вы на одну колодку, – вспыхнув, произнес Федор Андреевич и почти бегом направился к лестнице, не досидев до урочного часа.
Он ехал, закутавшись в шинель, стараясь ни с кем не встречаться взглядами, и душа его кипела от пережитых впечатлений.
Сколько мелочности, грязи и подлости представляют души тех, кого он любил и кому он верил. Полоумный Штрицель со своей манией пролезть в писатели оказывается лучшим из всех. Даже дурак Тигров, которого он всегда отстаивал, считает его дураком. И правда дурак! Дурак за эту смешную веру в людей и их добродетели! а впрочем… – и мысли его перенеслись в маленький домик на Петербургской стороне, куда теперь он ехал, чтобы отдохнуть.
Вот и Кривая улица, вот и решетка, отгораживающая палисадник. Федор Андреевич быстро вышел из саней, расплатился с извозчиком, прошел между двумя сугробами снега и позвонил у крылечка.
За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул ключ, стукнул крючок, загремела цепь, и Федор Андреевич увидел самого Чумазова[12], запахивающегося в халат.
– Степан Африканович, зачем это вы без… – начал Федор Андреевич и смолк на полуслове.
«Ишь, словно ворон на падаль! не пришибись, парень!» – раздалось в его ушах, едва он взглянул в маленькие глазки Чумазова.
– Ничего, ничего, пожалуйте! – тихо говорил тем временем Чумазов, стараясь казаться радушным.
– Нина, Федор Андреевич! – крикнул он и, запахнувшись в халат, пошел из передней, сказав:
– Дверь-то хорошенько заприте!
Федор Андреевич несколько мгновений стоял в нерешимости, думая: не уйти ли, раз он узнал мысли хозяина, но потом, усмехнувшись, встряхнул плечами и быстро разделся.
