Город было появился, потом опять исчез. По обеим сторонам дороги потянулись какие-то канавы и кучи навоза, издававшие нестерпимое зловоние под жаркими лучами солнца. Город давал себя чувствовать. После утренней свежести поля и его ароматов это было неприятно; только высокая баба не смущалась вонью и почти с завистью сказала:
— Ишь, добра-то зря бросают! У нас бы в поле вывезти, — хлебушко-то какой бы уродился! А здесь вот этого нету.
— Ну, и у нас уже навозят, только не все! — возразил Митрий. — А прежде, старики сказывают, и слыхом не слыхали об этом. Да и теперича еще смеются, кто навозит, — навозниками дразнят.
— Жирны больно! — со вздохом сказала баба.
Наконец свалки нечистот кончились, и город предъявил себя в виде целого ряда кузниц, дрянных лавчонок с сухой таранью и плохих домишек, крытых камышом. А потом потянулись длинные улицы, дома становились выше и красивее, по каменным мостовым загремели извозчичьи пролетки, ломовые телеги, нагруженные кирпичами, железом, песком, с грохотом катились взад и вперед. Широкая улица вывела странников прямо на базар, и они очутились в невообразимой сутолоке. Крики торговок и торговцев, грохот колес, зазывания оглушали их; народ затолкал; то их тянули вперед, то отбрасывали назад, и они совершенно растерялись.
— Ой, батюшки! Ой, Митрофаний-угодник! — причитала старушка. А Танька, у которой разбежались глаза, беспрестанно тянула ее за рукав и шептала: «Бабушка, глянь-ко ся, барыня-то идет! Чтой-то у нее сзади-то? Бабушка, погляди-ко, платки-то какие»...
Митрий тоже был оглушен, ослеплен и растерян. Его беспрестанно толкали, и он несколько раз принужден был останавливаться и давать дорогу спешившим куда-то людям. В одну из таких остановок он потерял из виду своих спутников и остался один. Ему было очень жаль, что он не простился с ними, а главное, он почувствовал себя как-то жутко в этой незнакомой толпе и совершенно не мог сообразить, что же теперь ему делать и куда идти.
Постояв несколько минут в раздумье посреди тротуара, причем все прохожие немилосердно его ругали за то, что он загородил дорогу, Митрий решил идти так себе, наудачу, посмотреть город. Базар был в полном разгаре; на возах лежали груды картофеля, моркови, луку зеленого, и мужики покрикивали, зазывая покупателей: «За картошкой, за картошкой подходи!» В открытых лавках висели говяжьи и бараньи туши, с которых капала кровь; горы ржаных и пшеничных хлебов высились на прилавках; в огромных корзинах кудахтали куры, крякали утки, бормотали индюки; лотки, наполненные раками, краснели, как кумач... С другой стороны шел целый ряд лавок, заваленных лопатами, кадушками, шапками, лентами, лаптями, мукой, посудой и проч., и проч.
У Митрия в голове закружилось от пестроты и разнообразия товаров, а главное — от количества их. Ему казалось, что всего этого страшно, неимоверно много. «Неужели все это съедят, купят, износят?» — думал он. Но сейчас же сам себя поспешил поправить и успокоить. «Ведь в Воронеже, говорят, шестьдесят тысяч жителей, — вспомнил он. — Ну-ка, по шапке каждому — шестьдесят тысяч шапок! Дурак же я! Есть кому и съесть, и выпить, и износить!» И, глядя на длинный ряд телег, наполненных овощами и корчажками молока, он с гордостью подумал: «А все, видно, мужик кормит город! Ишь, все мужики, все мужики»... Обилие мужиков было ему приятно, и он смелее стал поглядывать по сторонам. Что ж, конечно, он мужик... но вот же, и мужики городу нужны! Вон мужики продают молоко... мужики везут дрова... мужики красят дом... Везде мужики!
Однако, когда базар остался позади и Митрий вышел на широкую красивую улицу, по которой ходила конка, его приподнятое настроение сменилось опять робостью и жутью. Навстречу ему попадались уже не мужики, не торговки, а чисто одетые господа, офицеры, барыни, чиновники, и все они, казалось, смотрели на Митрия странно, как будто негодуя, зачем этот мужик затесался сюда? И Митрий под этими взглядами постарался сжаться, чтобы не очень уж попадаться на глаза, и тихонько пробирался по стеночке* боясь кого-нибудь толкнуть или задеть.
