Была уже ночь, когда Митрий вышел на большую дорогу. Город, душный, вонючий, негостеприимный, остался далеко позади в удушливой пыли, в тусклом зареве своих огней. Вокруг была просторная, вольная степь, по ней носился свободный ветер, на небе роились крупные яркие звезды, и под их величавый хоровод в голове Митрия роились думы. Тихо было в степи, тихо и в его душе; он шел один, ночью, по большой дороге и ничего не боялся; он знал, что никто не отнимет у него того, что он бережно нес в себе с глухого кладбища. Не было злобы, не было отчаяния и тоски; осталась одна любовь, и ее нес он в деревню, чтобы отдать отцу, Домне, сыну, Филиппу, всем, всем им, темным, забитым деревенским людям.
В деревне праздник кончился, пироги съели, брагу выпили, гости разошлись, и хозяева принялись за свои будничные дела и хлопоты. В избе Ивана Жилина тоже шла уборка, и особенно старалась Домна. Подоткнув подол, засучив рукава выше локтя, вся в поту от усердия, она так энергично мыла, скребла, вытирала, что всех повыжила из избы, и даже Николавна, собиравшаяся было засесть за свои кросна, сказала ей:
— И что это на тебя нашло? Небось не светлый праздник, а ты ишь какой содом подняла! Подмыла бы полы, да и будя!..
Но Домна промолчала и продолжала свое дело. Вообще с того самого дня, как Митюха ушел в город, она была неузнаваема: никто из домашних не слышал от не ни окрика, ни грубого слова, которые прежде так у нее и сыпались; со всеми она была ласкова, тиха, предупредительна, всякому старалась угодить, на задирания Анисьи и насмешки Кирюхи отмалчивалась, даже Ванюшку своего, который надоедал ей походя, ни разу не побила и терпеливо исполняла все его требования.
— Что это у нас с Домной-то? Тьфу, тьфу, кабы не сглазить! — острила над ней Анисья, в душе очень заинтересованная этой переменой.
— Должно, Митюшка Митрофанию молебен отслужил! — вторил ей Кирюха.
В избе все было уже прибрано, на полу ни соринки,лавки и стол блестели, словно новые, а Домна все еще возилась. Изредка она выбегала на улицу и смотрела на дорогу, но не видя никого, кроме играющих ребятишек, телят и кур, возвращалась в избу и снова принималась скоблить и мыть.
Около полден убралась она совсем и ушла к себе в клеть. Анисья побежала за ней, заглянула в щелочку и вернулась, фыркая.
— Мамушка, ты погляди, что она делает-то! Моется...
— Что ж, дело неплохое! — сказала Николавна серьезно. — Бабочка молодая, что же растрепой-то ходить,
Анисья обиделась, приняв слово «растрепа» на свой счет, и, иронически поджав губы, стала собирать на стол.
Вошел Иван и, с удовольствием оглядев чистенькую, как стеклышко, избу, сказал весело:
— Ишь у нас ноне изба-то... чисто на пасху!
— Это все Домна старалась, — отозвалась Николавна.
— Молодец! Хвалю...
Анисья опять обиделась, что похвалили не ее, и язвительно заметила:
— Да уж... как же не молодец! Смотри, кабы опять не задурила.
— Ну, ладно! Давай обедать-то да зови ребят. А Митюшки нету? Загулял, видно, в городе... — усмехаясь, прибавил он.
Он был благодушно настроен, потому что праздник сошел хорошо, обошелся дешево и гости остались довольны, а ржи, которые он нынче ездил в поле смотреть, оказались на славу — густые, рослые, колосом ядреные, хоть сейчас коси. «С хлебом ноне будем!»— мимоходом сообщил он жене, и Николавна перекрестилась на образ.
Анисья выбежала на двор, созвала всех семейских и снова не утерпела — заглянула к Домне в щелочку. Когда она вернулась в избу, смех так ее и разбирал.
— Что же Домна-то? — спросил хозяин, когда все уже сидели за столом.
— Убирается... Так разрядилась — чисто на свадьбу. Уморушка!..
Она не выдержала и разразилась смехом, зажимая себе рот фартуком. В эту минуту дверь отворилась, и в избу вошла Домна с Ванькой на руках. Она действительно принарядилась, намаслила и причесала волосы, надела чистую рубаху и опрятную полосатую юбку, онучи аккуратно завертела новыми покромками, а на голову повязала беленький платочек. В этой чистенькой миловидной бабенке трудно было узнать прежнюю растрепанную, грязную неряху Домну. Ванька тоже был одет в чистую рубашку, и волосики его были расчесаны. Все заметили эту перемену и промолчали, но Анисья никак не могла с собою справиться, мигала мужу, фыркала и наконец прорвалась.
— Кирюха, а Кирюха!.. Что у нас, ай праздник ноне?
— Какой такой праздник?
— Да как же?.. Ишь, Домна-то у нас... вырядилась...
Кирюха уставился на Домну и, глядя на жену, тоже захохотал. Домна вспыхнула до слез, оскорбленная этим грубым вмешательством в какие-то тайные ее намерения, в которые она никого не желала посвящать.
— А тебе-то что, тебе что, злыдня эдакая? — своим обычным сварливым тоном закричала она. — Не твое одела, чего ты кидаешься? Ай завидно?..
— Да я что ж... я ничего... — преувеличенно кротко возразила Анисья, очень довольная, что уязвила Домну. — Як тому, что вот, мол, може, праздник, а я-то, дурища, растрепой хожу...
— Ну и молчи! Чего грохочешь? Злыдня!..
— Ну, будя, будя! — строго прикрикнул Иван.
