— Э, пошла, поехала! Все ей мало, все жадничает... Нищие! Что сказала! Да кабы все такие нищие были, это бы слава богу!..
— Тьфу, тьфу! — отплюнулась Анна. — Да не дай господи!
— Чего же тебе надо-то? Чего надо-то, ты хоть скажи!
— Чего мне надо? — спросила Анна, и лицо ее вдруг расцвело. — Чего мне надо? — повторила она с блестящими глазами. — Вот чего... Первым делом коровенку бы хоть еще завесть... что ж, на эдакую семью, да одна корова, что с ней поделаешь? Ни масла тебе, ни творожку, ни сметанки — откуда наберешь-то? А уж будь две коровы, уж тогда бы у меня всего было!— воодушевляясь все больше и больше, продолжала Анна и даже рукава стала для чего-то засучивать. — Масла набрала бы кадушку — в город отвезла, блины каждый день... кислое молоко без переводу... не то что по дворам побираться, а ко мне бы соседки ходили, — и без отказу!..
— Вон чего она! Вон чего! — подсмеивался Филипп, подталкивая в бок Митрия. Но Анна не слушала его иронических замечаний.
— Потом свиней бы завела! — фантазировала она в экстазе. — Да не простых, а заводских! Откормила бы их как след быть, — к рожеству ветчинка своя, сало свое, да и продать бы еще осталось!.. Ну, овчонок тоже десяток-другой... Шерстка своя, знай пряди; теперича какие ни на есть валены — купи! А тогда уж нет, все свое, — чулки, вареги, сукно, все есть! Теперь опять птица. Птицы этой я бы развела видимо невидимо... гусей, уток, индюков, цыцарских яиц у попадьи выпросила бы, — цыцарок вывела...
— О господи! — вздохнул Филипп. — Цыцарок еще ей!
— Цыцарок!.. Да ведь рай-то бы у меня какой был, господи ты боже мой! Все есть, все свое, — яйца, масло, сметана, сало, шерсть, валенки, перчатки, поросята, цыплята...
— Ну, ну, передохни маленько, — задохлась!
— Кто ни приди — без отказу; гости — милости просим, есть что на стол поставить, не го что теперь,— из-за каждой крупинки жмешься... Одеться-обуться есть во что; не стыдно на улицу выйти... Деньжонки не переводятся... чуть что, недохватка в хозяйстве аль из-за податей — бежать, высуня язык, по селу не надоть!.. Да это тебе не рай? Это тебе не житье? Господи ты боже мой!..
Последние слова Анна произнесла каким-то расслабленным голосом и, ослепленная, опьяненная собственными мечтами, в сладком изнеможении опустилась на лавку.
— Ну, все, что ли, пересчитала? — насмешливо спросил Филипп.
— А чего же тебе еще? Аль мало?
— Нет, уж будет! Вон они, бабы-то, какие! — обратился он к Митрию. — И откуда это в них жадность берется, господи милостивый? Ну, на что это ей все, а? Ведь ни съесть, ни выпить, что она насчитала! А все мало... Ох, бабы, бабы!
— Ну, да уж и вы-то, мужики, хороши! — возразила Анна. Она уже успокоилась и, кажется, немножко сконфузилась того, что много наговорила. — Тоже рас-суропился давеча, чисто каныш1. А Митрий небось глядит на нас да хохочет, — сбесились старики-то! И то сбесились... а я-то, дура, масло бросила, кабы собаки не нанюхали... Пойтить допахтать...
Она пошла было к двери, но что-то вспомнила и вернулась.
— Ну что у вас... с Домахой-то? Как? — спросила она Митюху.
— Да что ж... ничего... — смущенно отвечал Митрий.
— То-то... Помирились?
— Да кто-е-знает... Ничего!
— Ну и слава богу! Хорошее дело.
— Нет, а вот дома сказывали, у Семена Латнева что-то неладно? — спросил Митрий.
— Да, парень, там дело не хвали, — сказал Филипп. — Кабы не всыпали Семену-то... жалко парня!
— Полосовались, страсть! — подтвердила Анна.— Старик-то ажно осатанел, — образ сымал, проклял! Эдакий злыдень старый! Мало ли что во хмелю бывает, так и проклинать сейчас?
— Ну так я пойду к нему, повидаюсь, — сказал
Митрий, вылезая из-за стола. — Покорно благодарю за угощенье! Эх, Сенька, Сенька!..
В эту минуту дверь отворилась, и в избу вошел сам Сенька.
— А, легок на помине! — воскликнула Анна. — Мы про волка, а волк во двор! Милости просим!
Семен сумрачно со всеми поздоровался.
— Ну что, как дела-то? — спросил Филипп.
— Да что... выпорют, должно быть, вот и все!
— Ходил жалиться?
— Ходил нынче... Ну пущай порют, все едино!
— Ну уж... — попробовал утешить Филипп. — А може, и нет?.. Разберут дело, може, и оправят. Тоже ноне зря-то не очень порют...
— Наплевать! — с напускным равнодушием сказал Семен. — Оно, говорят, ничего, не больно, мне Ми-кишка сказывал, — его летось пороли, хомутину украл... Ничего, говорит, так, стрекает маленько как крапива... только и всего...
Он засмеялся, но сейчас же поперхнулся и замолчал; на глазах его выступили слезы.
— Дурак он, Микишка-то, — сердито отозвался Филипп.
— Да-из чего у вас вышло-то? — спросил Митрий.
