— Из чего... из чего?.. Нет, ни из чего, — проглотив слезы, отвечал Семен, стараясь говорить как можно грубее и отрывистее, чтобы скрыть свое волнение.— Гуляли... Я пьян был... он тоже... я и выпил-то с горя; уж больно он меня донял... Ну, стал при гостях бахвалиться... я не я... мое слово — закон... люблю почет, то да се... а я спьяну и посмейся... Он ругаться — я ответствую; он кричит — вон пошел из моего дома, ты мне не сын!., а я: паспорт, мол, подайте, — с великим моим удовольствием... Он взял бадик да меня по спине; вот, говорит, тебе паспорт!.. Ну тут уж я пополовел, ничего не помню, кинулся куда зря, стол свалил, его в дверь высадил, — чисто ополоумел! Вон что вышло-то! — докончил он и криво улыбнулся.
Наступило тяжелое молчание. Мужики свернули по цигарке и закурили; Анна стояла у дверей в раздумье, вздыхала и покачивала головой. Ее изворотливый бабий ум работал.
— А знаешь, Сеня, вон чего я тебе скажу! — заговорила она вдруг, подходя к Семену и ласково заглядывая ему в лицо. — Поди ты к старику, поклонись ему в ноги, — все-таки он тебе родитель... Так, мол, и так, виноват, — прости!.. Что ж, серчай не серчай, а уж это правда, — виноват ты перед ним. На родителя руку подымать — грех большой! Вот и повинись— поди... размякнет старик-то, и не будет ничего... А? Сеня?
Семен сделал нетерпеливое движение.
— Еще хуже будет... — проговорил он сквозь зубы.
— И ничего не хуже! Чай, он не зверь, старик-то! А ты по-божьи сделаешь... Ну, ежели и не простит — тебе-то что? Ты свое дело сделал! Повинись, Семенушка, послушай моего бабьего ума-разума!
Семен поглядел на присутствующих. Филипп молчал, но по лицу его видно было, что он одобряет совет жены; Митрий глядел в землю и что думал — неизвестно. Семен колебался.
— Ну, ладно... — вымолвил он, видимо, сдаваясь.— Там дело видно будет...
— Чего там видно! Иди да и все. Ох, батюшки, а масло-то у меня!.. И забыла с вами про него... побегу, допахтаю...
Она ушла. Семен обратился к Митрию:
— Ну, а ты, Митюха, как? Что ж про город-то не расскажешь?
— Да чего рассказывать-то? Пошел ни пошто, принес ничего... Нечего нам там делать, в городе-то, вот что!
— Как так нечего?
— Да так и нечего... С чем ты туда пойдешь-то? Чего знаешь? Как есть ничего... темный ты есть человек, такая тебе и цена. Вот что!
— Это верно! — поддакнул Филипп. — В городе-то, брат, ходи да ножку отрясай!
— Ну так что ж? — возразил Семен. — Так уж, значит, нам и добиваться ничего не надо, сиди, значит, дома на печи да не суйся с свиным рылом в калашный ряд? Эдак, что ли?
— Да чего добиваться-то?
— Чего-чего!.. Что ж, вот, так вот, по-твоему, все и жить?
— А нетто по-другому хочется?
— Известно, по-другому...
— Ну так я тебе скажу, ты сам сперва другой сделайся... — воодушевляясь, перебил его Митрий. — А коли так вот пойдешь, как есть, то и будешь самый последний из последних. Вот живешь ты в деревне, и всякий тебя знает, что ты — Семен Латнев; куда ни пришел — ты свой человек, везде тебя приветят, за стол посадят, вот как, примерно, Филипп нас привечает... Ну-ка, а пойди ты туда, что будет? Ты думаешь, им там что нужно от нас? Вот что... (Митрий протянул вперед свои корявые руки и потряс ими в воздухе.) Да еще вот что!.. (Он указал себе на шею.) Потому ты для них все равно, что ломовая лошадь, и такая тебе и цена. Работаешь — покормят, не работаешь —* в загривок накладут, вот тебе и все. И верно — потому ты ни к чему...
— Как так ни к чему? — спросил озадаченный Семей.
— Так и ни к чему... Говорю, темнота, темнота нас одолела... землей мы обросли, как пни лесные, да и не чувствуем ничего... Эх, Сеня, надоумил меня город... как треснул по темной-то, по глупой башке, аж тошно стало мне на себя глядеть...
И Митрий с чувством и жаром, хотя не совсем складно и связно, принялся рассказывать все свои дорожные встречи, впечатления и мысли.
Семен и Филипп слушали его внимательно; у Семена глаза разгорелись, и он часто прерывал товарища энергичными восклицаниями; вошла Анна и тоже присоседилась слушать.
Когда Митрий кончил свой рассказ, между слушателями начался оживленный обмен мнений. Филипп продолжал утверждать, что «без мужика все-таки все подохнут»; Анна ему возражала и соглашалась с Митрием, что мужик оттого и беден, что глуп, а глуп оттого, что ничего не знает. Больше всех горячился Семен; на него рассказ Митрия произвел совсем не такое впечатление, какого Митрий ожидал, и он доказывал, что если захочешь, то всего добьешься, да еще и нос утрешь кому следует...
— А ну, ну, попробуй! — подзадоривала его Анна.
— А что ж такое? И попробую!
— Ну, ну, вот поглядим на тебя,—больно ты прыток!
— Погляди, погляди... Эх, раззадорил ты меня, Митюха, смерть хочется свет божий посмотреть... Уйду и я в город! — весело крикнул он и ударил кулаком по столу.
— Город, город... Дался им этот город! Ну уж молодежь нынче пошла, — не сидится ей на месте! — говорила Анна.
