— Теперь я могу начать рассказ, — заговорил дервиш. — Как-то раз, много лет назад, сотни птиц отправились на поиски птичьего царя Симурга. Однако довольно быстро путешествие это им надоело, и под разными предлогами они стали отказываться от дальнейших поисков. И тогда удод, возглавлявший стаю, напомнил, что смыслом жизни является любовь, но настоящая любовь не бывает без страданий. Птицы пересекли семь долин, часть из них погибла от трудного пути, и до цели, места, где жил Симург, добрались всего лишь тридцать птиц. Но никто так и не смог увидеть царя птиц. Птицы взглянули вниз, на свои тени, и показалось им, что летит их множество. И тогда они поняли, что Симург находится среди них, а они сама живут в Симурге и вместе с ним составляют единое целое. Таким образом, «си» означает по-персидски тридцать, «мург» — птица, а значит, Симург — это «тридцать птиц». Бог является чем-то вроде солнца, а без солнца нет лучей. Поэтому я, — говорил дервиш, — ты, старый еврей, продающий вино, Магомет, Наполеон, вода, деревья, все вместе — это бог. И тогда каждый из нас может сказать: бог — это я. У дервишей есть такой танец, он называется «само». Во время этого танца каждый старается отыскать бога в себе, чтобы слиться с ним, как капля с морем.
— Море отдельно, и капли отдельно. Когда они соединятся, будет только море, — сказал заслушавшийся рассказом дервиша Генрих.
— Откуда вы это знаете?
— Мне сказала это та, которую я люблю.
— Вы счастливы?
— Мне бы хотелось увидеть этот танец «само».
— Зачем смотреть, танцуйте с нами. Мы скоро начнем. Может быть, тогда и вы скажете: бог — это я.
Внезапно неизвестно откуда появилась старая иранка, которая, увидев распивавших вино мужчин, сказала:
— Никто не видел ног змеи, глаз муравья и денег дервиша, но я их вижу. Год назад я одолжила тебе десять туманов и не могу получить их обратно, — обратилась она к дервишу. — Я хожу и хожу, а тебя или нет, или ты в пустыне, или у тебя нет ни гроша. Траву ты завариваешь вместо чая. И я сказала себе, что прощу тебе эти десять туманов. У меня нет денег, но и дервиш тоже беден. Зачем отбирать их у него?
— Ты говоришь справедливо, — ответил дервиш.
— И ты смеешь говорить о справедливости? Ты — бездельник! Распутник! У тебя нет денег, чтобы отдать долг, но устроить пир для этого неизвестного красивого парня ты можешь! — Иранка смотрела по очереди то на Генриха, то на мясо, фрукты и вино.
— Женщина…
— Ты хочешь сказать, что все, что я вижу собственными глазами, мне только кажется? Это неправда?
— Неправда, — решительно произнес дервиш.
— Нет?
— Нет! Потому что я гость этого господина.
— Ты думаешь, я тебе поверю… Чтобы армянин пригласил на пир дервиша?
Генрих с интересом прислушивался к их разговору. Потом достал бумажник, вынул из него банкноту в десять туманов и протянул женщине.
— У армянина я не возьму… Хотя, собственно, почему? Ведь это же мои деньги.
— Женщина, это гость моего святилища.
— Но ведь ты же сказал, дервиш, что сам его гость. Боже, слышишь ли ты? Все, что может испортиться, посыпают солью. Беда, когда и соль портится. Конец света, дервиш лжет! — закричала женщина и ушла.
Наступила неловкая тишина. Через минуту дервиш сказал:
— О чем мы беседовали?
— О танце, — ответил Генрих.
Но дервиш словно не слышал, взял в руки блюдце, в котором росла зеленая пахучая травка, и протянул ее Генриху:
— Это благовонное растение всегда будет свежим и зеленым. Это самое ценное из того, что может подарить тебе дервиш…
В святилище начали собираться верующие, желавшие принять участие в танце «само». Дервиш зажег свечи и расставил их вдоль стен. Потом он объяснил Генриху, как надо танцевать этот танец.
— Это очень просто, — сказал он, — надо только следить за движениями остальных и двигаться в такт музыке. Начинать надо с полной неподвижности и заканчивать быстрым вращением.
Генрих уселся в широкий круг. Кто-то запел, а остальные повторяли припев:
Будь благословенна, любовь, Врач всех наших болезней… Будь благословенна, любовь…
Дервиш подал Генриху кубок с вином, который стал потом переходить из рук в руки. Собравшиеся сначала одновременно покачивали головами, потом всем телом, ритмично, в такт музыке, затем поднялись и танцующим шагом стали двигаться все быстрее и быстрее, почти до потери сознания. Затем они падали на землю, постепенно приходили в себя, и танцевальный ритуал начинался сначала. Временами Генриху казалось, что он очутился совершенно в ином мире. Нарисованные на стенах святилища птицы при блеске свечей казались живыми. Свет луны странным блеском отражался от пола. Все это создавало необыкновенно торжественное настроение. Генриху, который двигался все быстрее и быстрее, стало казаться, что среди птиц он видит фигуру Ширин. Танцующие переместились во двор. Небо посветлело, приближался рассвет…
Молодой Витгенштейн остановил проезжавшего извозчика и велел отвезти себя в мраморный дворец. Весь дом был погружен в сон, только Ширин, одетая, спала, притулившись в кресле. Генрих сел рядом с ней, взял ее руку, коснулся губами.
— Где ты был, любимый?
