Хозяйка позвала трех девушек. У одной кожа была совсем темная, у другой — посветлее, а у третьей совсем светлая. Все три были сильно накрашены. На лицах девушек переливались блики от пламени свечей, длинные черные волосы были распущены. Большими темными глазами они с интересом поглядывали на необычного гостя, красота которого, голубые глаза и светлые волосы контрастировали со всем окружающим.
Генрих сидел неподвижно, погрузившись в свои мысли. Мелкими глотками он пил вино. Женщины всячески пытались расшевелить его, заговаривали с ним — им было интересно не то, что он скажет, а говорит ли этот иностранец по-персидски. На все вопросы Генрих отвечал короткими фразами. Нараставшая боль гудела в его голове. Он все подливал себе вина и подносил стакан к губам. Так он один выпил всю бутылку. Боль в голове вроде бы утихла, но его охватила необыкновенная сонливость. Хозяйка как могла старалась рассеять его грустное настроение.
— Может быть, немного музыки? Эту пластинку мы поставим специально для господина Альберта, — сказала хозяйка и включила патефон. Раздались звуки гитлеровского гимна: «Германия, Германия превыше всего…»
Хозяйка и девушки встали по стойке «смирно» и начали ритмично шагать на месте, размахивая в такт музыке руками. Врожденное чувство ритма придавало их движениям грацию. Генрих почувствовал, что у него раскалывается череп. Внезапно он вскочил, схватил патефон и изо всей силы бросил его на пол. От изумления все остолбенели. Генрих хотел закричать, но из его перехваченного спазмой горла послышался лишь слабый хрип:
— Когда вы узнаете, что означает этот марш, то пожалеете, что мать родила вас!
Он с минуту постоял еще, тяжело дыша, а потом, не произнеся больше ни слова, направился в комнату, где ему была приготовлена постель. Девушки испуганно смотрели друг на друга, а хозяйка закричала:
— Да если бы я знала, что господь помутил его разум, он не переступил бы порог этого дома! Откуда я могла знать, что ему не понравится? Где я теперь возьму такой патефон? Тот гость платил золотыми монетами! А этот что? Поел, выпил да еще разбил патефон! И это немец? И это культурный человек? Если не хочет девушек, это его дело, но заплатить он должен! Были танцы, была выпивка, была еда!
— Все будет в порядке: у него есть деньги. Это крупный купец. Говорю тебе, успокойся, сейчас я пойду к нему, — успокаивал женщину шофер.
Он застал Генриха на постели, отвернувшегося к стене.
— Не сердитесь, — начал он примирительно. — Девушки хотели доставить вам удовольствие. Ведь это была только шутка. Я приведу сюда одну из них.
— Оставьте меня в покое, — ответил Генрих, не поворачивая головы.
— Но ведь они хотели как лучше. Тут был недавно другой господин, тоже немец. Ему эта песня так понравилась, что он веселился до утра. Я приведу к вам девушку, она будет очень мила…
— Я устал.
— Но ведь так же нельзя, они старались. Ведь им что-то следует.
— Сколько я должен заплатить? — сдерживаясь из последних сил, спросил Генрих. И тут же услышал голос хозяйки, которая подслушивала разговор:
— Сто туманов еда, сто двадцать — граммофон и пластинка. Всего двести двадцать.
Не говоря ни слова, Генрих полез в карман, отсчитал деньги и опять отвернулся лицом к стене.
Водитель отдал деньги хозяйке и лег на вторую постель. Он долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Генрих тоже беспокойно крутился на постели. Сквозь сон он бормотал что-то неразборчивое. Потом внезапно начал кричать:
— Не добивать! Нет, нет, нет!!!
Шофер встал, дотронулся рукой до его горячего лба. Еще не придя в себя, Генрих поднялся на постели.
— Вы кричали. Вам приснился страшный сон?
— Пить… Пить…
Водитель подал стакан с водой. Генрих жадно выпил и хрипло прошептал:
— Я хочу как можно быстрее попасть в Шираз…
— Мы выедем на рассвете, — заверил его иранец.
Едва только солнце показалось над горизонтом, они отправились в путь. Генрих ощущал невыносимую головную боль, на лице выступил нездоровый румянец. Жар не проходил, началась лихорадка. Сжавшись в комок, он молча сидел в кабине. Из оцепенения его вывел голос водителя:
— Вы были на фронте?
Генрих остекленевшим взглядом посмотрел на него, словно не понимая вопроса. Он был не в состоянии сосредоточиться. Он смутно вспомнил, что ночью что-то говорил сквозь сон, что его преследовали кошмары. Генрих не хотел отвечать, но от водителя не так-то легко было отделаться.
— Я спросил, были ли вы на фронте. Потому что тот, который танцевал с девушками, приехал к нам в отпуск, у него здесь отец, инженер-строитель. Кажется, он всегда мечтал сюда приехать. Ну и приехал. Далеко, конечно, но ведь он заслужил отпуск на фронте. Ордена у него были, он их даже показывал. Добивать раненых ему, возможно, и не случалось, но на тот свет он не одного отправил…
Генрих подавленно молчал. Какие разные люди живут в этом мире! Один хвастает количеством собственноручно убитых врагов, другого мучает совесть…
