Генрих заслушался молившимся закатному солнцу человеком и не заметил водителя, который вернулся, неся бутылку красного вина.
— Это огнепоклонники. На закате они прощаются с ним, а на рассвете снова приветствуют. Они все время смотрят на солнце, и у них выгоревшие ресницы, опухшие веки. Все они в конце концов слепнут, но отдадут все, даже зрение, за ту радость, которую они переживают, видя бога — Солнце. Пойдемте, это уже недалеко.
И, старательно заперев кабину, он повел Генриха по узкой улочке. Они остановились в темном переулке перед каким-то домом. Водитель несколько раз постучал висевшим на деревянных воротах молотком.
— Кто там? — раздался женский голос.
— Это я, — ответил шофер.
Открылась дверь, появилась женщина в белой чадре. Увидев шофера, она произнесла:
— Ах, это ты, мое фиговое дерево!
Она пригласила пришедших внутрь, с интересом присматриваясь к Генриху. По узкому коридору они прошли во двор. Женщина опустила чадру на плечи и открыла длинные черные волосы. У нее было овальное лицо со следами оспы, но это делало ее даже милее. На вид ей было лет сорок пять. Шофер, видя, что хозяйка заинтересовалась Генрихом, сказал:
— Этот господин немец. Мы хотим хорошо отдохнуть, а завтра с самого утра отправиться дальше.
— Ты снова приводишь необрезанного. Но мои девочки таких любят, — грубовато засмеялась женщина.
Водитель резко оборвал ее:
— Умолкни! Уважаемый господин знает наш язык.
— Господи! — с недоверием вскричала она. — Вы говорите по-персидски? Вы знаете персидский! А как же зовут уважаемого господина?
— Альберт… Меня зовут Альберт Шульц, — буркнул Генрих.
— Прошу, прошу вас, сейчас я подам ужин! — радостно воскликнула женщина.
Двор был похож на круглую террасу, заросшую, как в староперсидских садах, длинными виноградными лозами, которые образовывали свод. Сквозь листья было видно темно-синее после захода солнца небо. В центре террасы находился небольшой бассейн, наполненный мутной зеленоватой водой, вокруг которого стояли горшки с пеларгониями. В стену были вделаны ведущие прямо в комнаты двери, перед каждой дверью — маленькие кирпичные ступеньки.
Хозяйка ввела гостей внутрь. На полу лежал цветной ковер, а у одной из стен два толстых валика. Это была постель, которая, как и в каждом иранском доме, днем служила удобной опорой сидевшим на ковре гостям, а ночью, развернутая, становилась удобной кроватью. Женщина разложила на полу цветные подушки, которые заменяли стулья. Водитель протянул хозяйке две бутылки вина.
— А может быть, господа выпьют арака? — спросила она.
— Это наша водка из изюма, — пояснил водитель и вопросительно посмотрел на Генриха. Тот кивнул.
— Ладно, — сказал он по-персидски.
— Он действительно говорит по-нашему. А вы знаете такую песню? — спросила хозяйка и запела, кокетливо покачивая головой:
Пораженный, Генрих слушал какое-то время, потом ответил с ноткой недовольства:
— Да, я где-то это слышал.
— Он все знает, — с удовольствием заключила женщина. Она громко засмеялась и, напевая эту мелодию, вышла из комнаты на террасу.
— Что это за песня? Ее везде здесь поют, — спросил Генрих водителя.
— Ну, может быть, и не везде, но я думал, что вы ее знаете. У нас сейчас простые люди говорят, что Гитлер происходит из Кермана. Керман — Герман. Вроде бы одно и то же. Так же как Хейдар — Гитлер. Говорят даже, что он мусульманин, и к тому же шиит из рода Али.
Генрих обратил внимание на большой портрет Али, висевший на свежепобеленной стене. На нем был изображен огромный, толстый мужчина, сидевший по-турецки. Он был одет, как мулла, в длинный халат. Величественное лицо окаймляла густая борода. Над головой Али было изображено сияние. Обеими руками он придерживал на коленях обоюдоострый меч. Под портретом, в небольшой нише, стоял самовар, а на нем — фарфоровый чайник. Перед самоваром на подносе — медная мисочка и несколько других предметов. Рядом — зеркало, Коран и хрустальный круглый аквариум с золотыми рыбками.
— Это называется хафт-син, старый персидский обычай, — сказал водитель. — Он символизирует Навруз — праздник Нового года.
Генрих кивнул и задумался: где сейчас Ширин празднует Навруз?
Вернулась хозяйка и расстелила на полу большую белую скатерть. Поскольку праздничные дни еще продолжались, кроме керосиновой лампы она поставила на скатерть два ряда укрепленных на подставках свечей. Подала горячую яичницу и сангак — очень тонкий длинный вкусный хлеб. Рядом поставила несколько мисочек с айраном, тарелки с зеленью и халву — поджаренную на жире темно-желтого цвета муку с сахаром, рассыпанную тонким слоем на тарелочках.
