Левон Шахнур
Младенец проглотивший Луну
Бог мой, забери мою душу, но прости дерзость мою: я прихожу не весь...
Древо моего Рода давно было потеряно: в густых корнях было написано «Бог», на дупле «Адам», потом «Ной», «Яфет», а дальше широким луком «Айк», и продолжалось развлетвляться, через имена прадедов, доходя до имени отца моего. Пытаюсь добавить свое имя на вехней веточке, однако, рука начинает трястись. После меня – пустота и глубокая бездна, потому что нет потомства у меня. В нашем селе таких рогатыми называли, потому что когда дом наполнен радостью, смехом, криками, стуками, вдруг кто-то открывает дверь и всех выгоняет прочь – и тогда стены комнат сдвигаются, медленно опускаясь, потолок целует пол, предметы приобретают сверхъестественное противное свойство не ломаться, одиночество черным галстуком стягивает шею и тянет к зеркалу, и я начинаю примеривать разные образы, пытаясь обмануть себя, будто я среди улыбающихся беседующих людей. Но дом мой уходит под землю, я вижу только небо, подобно тонущему в море, потому что потомства не будет после меня, то есть сразу после Адама иду я: наверное, Бог именно меня создал в качестве праотца Мира...
Древо моего рода начинается с Бога. Когда был маленький, однажды спросил деда:
-Куда дойдут эти ветви?
Мой дед подумал, взял Древо Рода в руки, рассказал о моих праотцах, посчитал имена и сказал:
-В конце снова Бог придет, на верхушке опять будет написано Его Имя; уходящие поколения – это ступени, благодаря которым душа поднимается к Господу. Между Небом и Землей есть что-то мощное, жизнь, которая переплетаясь ветвями доходит вплоть до Бога.
...Когда меня дали на руки маме, я был еще «мохнатым». Одна старушка, увидев меня, хлопая себя по бокам, запричитала: «Чтоб я ослепла! Этого ребенка луна видела...»
Было древнее поверие о том, что до сорока дней луна не должна «видеть» новорожденного, а меня уже видела! С самого мгновения рождения, десять дней я спал под ее лучами, непосредственно под окном. Я был первенцем и единственным, который остался в отчем доме. Неопытная моя мать напрасно с тревогой задергивала занавести, удаляла меня от окна и одновременно подобно птице «клевала» лицо той старушки. Старушка все качала головой влево-вправо, мол, поздно уже. С того дня в селе меня окрестили: «Луну проглотивший младенец». Детям дела не было до всего этого, но матери смотрели испуганно, будто я был прокаженным. Одно было точно: каждый день ждали, что со мной что-то случится...
Стал уединяться. Только старики села не сторонились меня, наверное, благоговения перед моим дедом. С утра до вечера сидел рядом с ними, в центре села на толстом бревне тополя. Они курили, брюзжали, кричали, рассказывали о прошедших годах, а обо мне вспоминали лишь для того, чтобы я им из родника воду принес.
Писал стихи. Окончил школу и однажды утром зашагал в сторону тополя, но людей там не было. Подождал. Дверь одного из домов открылась и один из стариков медленно приблизившись, обеспокоенно спросил:
-Луну проглотивший, ты будешь знать: что же будет в конце?
Война началась.
Снова собирались старики села, теперь и женщины приходили к тополю. Я по-обыкновению тоже приходил туда, но вскоре понял, что с моим появлением речь и беседа смолкали, а ворчание было невыносимо для такой луны, как я: их сыновей, моих сверстников взяли на войну. Меня же оставили, потому что был единственным ребенком в семье, а дед мой уже умер, и некому было больше показывать Древо Рода моего и остановить...
Мне нечего было скрывать от мира. Молод был, душа моя была ясна. Когда уходил из дома, спина моя чувствовала вкус пустоты, даже не касаясь холодного железа. По дороге познавал убыстряющиеся пульсы сердца, наскакивающие друг на друга от страха быть убитым.
Тело мое все пыталось броситься назад в объятия воспоминаний, но прожил я мало, следы мои едва доходили до подножия горы. Тропа жизни звала меня, но у меня были закрыты поры, которые хотели раскрыться, вдохнуть запах пороха, вобрать в себя взрывную волну снаряда, покрыть мурашками затылок – это все было впереди, потому что был еще молод, но лишь с одним исключением: перед запахом смерти закупоривались все поры, глохли уши, тупела мысль, а бедное мое сердце устало пыталось удержать хотя бы один из ударов пулься и успокоить. В эти мгновения я осазнавал, что у меня есть жизнь, которую я б хотел сохранить, спрятать...
«Если во мне луна и ночь нашли убежище, значит, ты - мое солнце, мам джан...»- уходя сказал прослезившейся матери.
...На войне меня Поэтом прозвали. На одной из высот мы сидели, на другой – враг, которого, не знаешь почему, представлял этаким чертом, о котором услышал от стариков – с хвостатым, четырехлапым, растрепанным,
