Между нами был овраг в котором шумела река. Почерневшие от каждодневных боев, дыма, пыли, мы с тоской смотрели на журчащую воду, и пот обжигал наши тела. Как на самом деле была заключена договоренность, так и осталось тайной, только однажды ночью один из нашего отряда, спустившись к воде, на другом берегу увидел врага, который оказался там за той же надобностью. Спрятались друг от друга, но не стали стрелять, потом начали разговаривать и договорились, что по нечетным дням после полудня мы могли спуститься и купаться, а по четным – они, и ни одного выстрела не должно быть.
Первый раз увидел врага – хвостов не имел,- и, подобно нам радостно окатывал себя водой свое тело и пел веселые песни. Потом то же самое мы – по-козлиному спускались в реку поплескаться под их пристальным взглядом. Когда время купания заканчивалось, начинали стрелять друг в друга. Иногда по ночам смотрел на луну и думал: «Или я, заколдованный луной, вижу все это таком свете, или все это действтельно шутка, когда природа аплодирует, ведь все реки мира впадают друг в друга: от Иордана же улыбка пришла, соединилась с этой рекой...»
Днем играл с песком, а по ночам ложился и, взяв луну в руки, пытался чут-чуть ее сжать, чтоб услышать ее вскрик. Осенью под моими ногами шуршали листья и, подобно сиротам, смотрели вверх, на свои ветки...
Может, действительно поэтом был, но внутри просыпались непонятные чувства: из дерева строгал колыбель. Особенно во время бомбежек хаотичные голоса поднимались во мне, плач и рыдания детей, как будто целое племя собралось в моей душе, от страха на стелну лезли, колыбели скрипели.
А в снах на всех падал потускневший лунный свет, двер-окна были настеж раскрыты, и я видел сверкающие крупицы света. Мать моя бегала – то дверь закроет, то окна прикроет, задернет занавеску, которая сразу же рвется, и луна снова падает на колыбель...
-Почему поднялся?- кричала на меня.- Они погибнут...
Солдаты, что сражались передо мной, также имели Родовое Дерево и я, подобно косому солдату, стрелял по десять-двадцать раз в целое племя. Разве не трагедия, когда солдат с окосевшими глазами, сбивает сразу десятерых, но на самом деле убивает старика-земледельца?
После боев поля стонали: кто-то мухобойкой десятерый сбивал на землю, а потом начинал веником подметать; кто-то с одной ногой, другой с одной рукой – делали маленькие прыжки, другой, перевернувшись на спину, сотрясал воздух ногами, а остальные, лежа неподвижно, постепенно уменьшались, скукоживались, оставаясь в ямах, в которые упали.
Люди умирали. Гагик, что вершина означает, Бабкен, которого младшим сыном отца назвали, Хорен, которого солнцем прозвали. Природа умирала – на нашей высоте и на высоте, что была напротив.
Один из раненных нашего отряда попросил написать письмо своей любимой, такое письмо, чтоб сердце его сжалось за него...
Написал, и, когда читал, собравшиеся ребята расчувствовались, а потом все заменили имя девушки именами своих любимых и послали домой. В отряде был один русскоязучный парень. В Москве жил, по-армянски писать не умел; перевели на русский, чтоб и он письмо послал, но не успел, погиб в одном бою, а письмо так и не нашли у него.
Прошли месяцы, то отступали, то наступали, но почти всегда оставались на двух высотах, казалось, стоя на льдине, хотели ухватиться друг за друга, но опять соскальзывали и падали друг на друга. Несмотря на это купание в реке продолжалось.
Из карманов погибших врагов находили мое письмо – на русском, или переведенное на их язык и только с замененными именами любимых девушек. У нас так, и у них так. Письмо было той рекой, в которой мы все любовью обмывались... Во всем мире читают одно и то же письмо, только с другими именами, как сама жизнь...
Проснулся в госпитале:
-Ну? Как ты?- спросил лежащий рядом человек.
Руки под саваном заскользили вниз – было пусто, глубокая яма: я – сокровище, вокруг которого смерть вырыла яму, и настигла меня.
«На моей тропе не будет следов... Моя поэзия, мое сердце с двумя дурацкими деревяшками пробежит перед поездом...»
Закрыл глаза, потому хотел луну...
Человек рядом застонал:
-Не знаю... что знаем, должны забыть..
Умиротворенным показался тот вечер, всего лишь: «что знаем, должны забыть» - вот последняя борьба умирающего.
И представил взгляд своей первой любви, когда нашла какую-то интересную точку и отвернула от меня лицо, и я смотрел в ее глаза – они блестели, Бог мой – блестели не для меня...
Начинаю забывать.
Забываю родителей, братьев, сестер, любимых, друзей, бездомных собак всего мира, попрошаек, что стучались в мою дверь, забываю времена года, календарные даты, те минуты, когда голову просовывал в секунды и восхищался стройностью красавицы, как картой мира... даже люблю твои морщины, чтоб потом позвать: Мария! Богородица Мария!..
Ноги мои! Руки мои! Тело мое! Я забываю смотреть на вас. Подобно выходящему из дома пьянице, опираюсь о дерево и, сползая, падаю на землю, и, подобно рабочему, отдавшему спину холодному железу, с отупевшим взглядом жую свой каждодневный хлеб...
