Там, на сцене, прекрасная Лейли и юный Гейс, влюбленные друг в друга… Но почему так тревожно звучит музыка, почему так печальны песни, которые они поют? Родители Лейли сватают дочь за другого… Гейс потрясен, его объявляют безумным — Меджнуном — и он уходит в пустыню… Как весело все поют, танцуют и шутят на свадьбе Лейли, и только сама невеста невесела: ей слышится голос Меджнуна, упрекающего ее в измене… Проходят годы, судьба вновь сталкивает влюбленных, но безумный Меджнун уже не узнает своей любимой. Не вынеся страданий, Лейли падает замертво… Вот ее могила и надгробный камень. Сюда приходит Меджнун и печально поет о своей неугасимой любви.
Широко раскрытыми глазами, с замирающим сердцем следит Баджи за каждым движением на сцене. Как нежны и прекрасны песни Лейли!.. Роль Лейли исполняет мужчина. Он поет хорошо. Баджи в восторге. И все же… Разве может мужчина петь так, как поет о любви женщина?.. Баджи пылает гневом к родителям Лейли и Гейса, разлучившим два любящих сердца. Безумный блуждающий взгляд Меджнуна приводит Баджи в содрогание. Нет сил сдержать слезы, когда Меджнун поет на могиле Лейли…
Спектакль окончен. Супруги возвращаются домой пешком.
— Ну, как понравилось в театре? — спрашивает Теймур.
Взволнованная спектаклем, Баджи отвечает не сразу.
— Наверно, ничего не поняла! — бросает Теймур.
Баджи с трудом возвращается к действительности. О нет, она все хорошо поняла!
— А я думаю, что у тебя в голове было другое… продолжает Теймур многозначительно.
— Другое? Что же еще? — недоуменно спрашивает Баджи.
— Рамазан, фаэтонщик! Видел я, как вы переглядывались на улице!.. Точно Лейли и Меджнун! — Голос Теймура звучит злой издевкой.
Баджи вспоминает Рамазана на облучке, его нафабренные, лихо закрученные усы, наглый взгляд… Рамазан — Меджнун?.. Баджи разражается звонким смехом.
— Ты еще смеешься? — вспыхивает Теймур. — Не видать тебе больше театра. Никогда!
Бале нет еще семи лет, но он чувствует себя настоящим мужчиной.
Отворив входную дверь, он складывает ладони рупором и кричит наверх:
— Эй, женщины!
Ана-ханум, Фатьма и Ругя высовываются из окон галереи.
— Баджи? Баджи!
— Баджи пришла!
Сунув в рот Бале конфету, Баджи входит во двор. Все как прежде: сточная яма, мусорный ящик у входа, зеленая низкая дверь подвала с треугольным оконцем.
Все рады гостье. Скука, что ли, одолела всех без Баджи? Или просто опротивело целый день грызться между собой и хочется повидать свежего человека? Девчонка, что ни говори, умела потешить и развеселить. В сущности, не так уж плоха была она — среди бедных родственников бывают хуже.
Гостью забрасывают вопросами. Она отвечает степенно, неторопливо, как и надлежит отвечать настоящей гостье, а не бедной родственнице-служанке.
Что она ест? Как готовит? О, ест она вкусно, готовит хорошо — плов, нити, долма, пирожки…
— Этому ты у меня научилась! — самодовольно отмечает Ана-ханум.
Баджи снисходительно кивает: возможно!
Сколько денег дает ей муж на базар! Щедро дает, даже не считает!
— Конечно, деньги у него легкие, — замечает Ана-ханум со вздохом и мысленно добавляет: «Не то, что Шамси».
Баджи пропускает замечание мимо ушей: не стоит на эту тему говорить.
Бьет ли ее муж? Нет, не бьет.
— А подарки дарит? — любопытствует Фатьма.
— Разумеется, дарит… Вот!.. — Баджи протягивает руки с браслетами и кольцами: пусть позавидуют мамаша и дочка!
— А любит он тебя? — испытующе спрашивает Ругя.
Ана-ханум бросает на Ругя гневный взгляд: одно у нее в голове, у этой гусеницы, — любовь!
Баджи смущается:
— Говорит, что любит!.. Вот на днях взял он меня с собой в театр…
— В театр? — в один голос восклицают женщины. Уж не ослышались ли они? Не путает ли девчонка? Или, быть может, просто завралась?
— В театр, конечно! — подтверждает Баджи таким тоном, точно речь идет о чем-то привычном, повседневном.
— Неужели была там, где опера? — спрашивает Ругя, желая щегольнуть необычным словцом. Об опере Ругя слышала от одной русской соседки. Хорошо бы туда попасть! Впрочем, Ругя понимает, что об этом нелепо даже мечтать.
Баджи с достоинством подтверждает:
— В опере!
— Театр — это дом, где продажные бабы поют песни и пляшут перед мужчинами, — изрекает Ана-ханум.
— Ты ошибаешься, Ана-ханум, — возражает Баджи с видом превосходства: после посещения «Лейли и Меджнун» она считает себя знатоком театра.
— Какая же порядочная мусульманка станет танцевать перед чужими мужчинами? — настаивает Ана-ханум. — Вот несколько лет назад приезжала сюда из Тифлиса некая Шевкет и стала петь перед мужчинами в театре — будь он проклят! Ну, конечно, добрые мусульмане заставили закрыть такой театр, чтобы наши дочери от этой женщины не взяли дурного примера. Ее счастье, что уехала вовремя, — собирались закидать ее камнями.
— Танцуют-то в театре вовсе не мусульманки, а русские и армянки, — поправляет Баджи; это сообщил ей Теймур, когда на сцену вышли танцовщицы.
