Но мало-помалу она убеждалась, что изможденные лица раненых оживляются. В дверях то и дело появлялись ходячие больные из соседних палат, слышался шепот, одобрительный смысл которого ей, актрисе, был понятен. И она приободрилась.
Она прочитала отрывок из «Кавказского пленника» — тот, который читала на выпускном вечере в техникуме. Ее поощрили дружными аплодисментами, и она рискнула прочесть и из «Медного всадника». Но этим исчерпывался весь ее скромный репертуар на русском языке! А как быть дальше? Она оглядела лица слушателей и поняла: им понравилось, они ждут. Даже печальные глаза Багдасаряна, обычно устремленные куда-то в потолок, сейчас смотрели на нее с ожиданием.
И тогда она запела:
Никогда не считала она себя певицей, а эту простую армянскую песню она не пела уже много лет. Сначала голос ее звучал робко, слабо, но потом окреп, стал звонким.
— Сестрица, откуда вы знаете эту песню?.. — донесся до нее хриплый шепот из угла палаты, когда смолкли аплодисменты.
Она подошла к койке Багдасаряна, ответила ему, что в Баку есть у нее друзья армяне. Чудесные люди! Арам Христофорович — заслуженный нефтяник. Его жена Розанна — душа-человек. Их дочери — Сатеник и Кнарик. И вот старшая, Сатеник, научила ее этой песне.
— Хорошая песня! — сказал Багдасарян.
— Сато — моя невестка, жена моего брата, — сказала она тогда, обрадованная, что Багдасарян наконец заговорил. Казалось, песня родной Армении вдохнула в него жизнь.
— Хорошие люди охотно поют песни всех народов… — сказал он. — Вы, сестра, наверно, слыхали о поэте Саят-Нова? Он сочинял песни на трех языках — на родном армянском, на грузинском и азербайджанском.
Она почувствовала, что эта тема близка ему, и сказала:
— Азербайджанский поэт Физули говорил: если знаешь один язык, ты — один человек; знаешь два — дна человека.
— Выходит тогда, что Саят-Нова — много людей: ведь он владел многими языками!
Оказалось, что угрюмый Багдасарян умеет шутить!..
— А ты, Багдасарян, что ж не споешь нам эти песни? — неожиданно вмешался Клюшкин.
— У меня — как в пословице: песен знаю много, а петь не умею! — ответил Багдасарян.
— Так чего ж ты про своего салат-дрова зря распространяешься?
Возникла пауза. Казалось, Багдасарян вновь надолго замолчит. Ах, как разозлилась она в тот момент на Клюшкина!
— Скажите, Багдасарян, это что, имя такое — Саят-Нова — или фамилия? — попыталась она возобновить разговор.
Он вяло ответил:
— Псевдоним.
— Любопытно все же узнать, что он означает, — с преувеличенным интересом спросила она.
— Одни считают, что Саят-Нова означает «царь песнопений», другие — что «владыка морей», третьи — что «новый учитель». А есть даже такое толкование: «знаменитый охотник».
— А где он жил? — допытывалась она, не давая Багдасаряну передышки.
— В Тбилиси, лет двести назад. Когда иранский хан Ага-Мамед овладел городом, поэта Саят-Нова убили… Это участь многих великих поэтов, которые говорили тиранам правду… Лермонтов, Пушкин… Помните: «Волхвы не боятся могучих владык, а княжеский дар им не нужен…»
Багдасарян снова оживился, охотно продолжал беседу. Рассказал, что он окончил педагогический институт, был учителем в Ленинакане, руководил археологическим кружком…
Сказал свое слово и Самих Ахмедов:
— Спасибо за песни, сестрица! У нас в Узбекистане говорят: кишлак, где верховодит мулла, — труслив, а где главенствует певец, — храбр. Но кому же, как не солдатам, нужна храбрость? Ведь за трусом смерть гонится!.. Отанге рахмат!
Приятные слова! По-узбекски они буквально означают: «Спасибо твоему отцу!», а в переносном смысле — «молодец!». В техникумские годы она впервые услышала их от Халимы…
— Сестрица, а что поется в той песне, которую вы пели? — заинтересовался вдруг Клюшкин.
Она перевела слова песни на русский язык. Простая народная песня о тенистой чинаре!
Чинара… Баджи до сих пор не могла понять, чем так задела та песня внимание солдат, чем затронула их сердца. Не тем ли, что напомнила о родных краях, быть может, о той, что так же стройна и красива, как чинара? Не тем ли, что вызвала думы об ушедших мирных днях, когда в полуденный зной ее широкие листья давали прохладу влюбленным?
Тогда, в палате, среди раненых, Баджи не задумывалась над этим. Она снова и снова пела, декламировала на родном языке, даже лихо прошлась в танце между койками, где пошире. А раненые все хлопали и просили:
— Еще, сестрица, еще!
— Просим, Баджи!
— Пожалуйста!
И тут она разошлась: в тесной палате она ухитрилась устроить представление «внутри ковра» и «верблюд». Куда-то исчезли годы, отделявшие от той поры, когда девчонкой она давала подобные представления в доме Шамси. И вот тут-то больные по-настоящему развеселились, многие смеялись до слез.
В дверях палаты она вдруг заметила высокую фигуру доктора Королева. Он улыбался, и она поняла, что он очень доволен.
Тот день был для нее особенно тяжелым: с утра она принимала новых раненых, выполняла свои обычные многочисленные обязанности, а затем, не успев отдохнуть, добрых два часа развлекала больных. Она была голодна, едва держалась на ногах.
