— Надеюсь, на меня не будут в обиде, если не соглашусь с теми, кто расхваливал спектакль, — начала она. — Прежде всего нельзя создать подлинно хороший спектакль на слабой драматургической основе,
Чингиз отвесил шутовской поклон:
— Спасибо, Баджи-джан, за комплимент!.. Впрочем, ничего иного я от тебя не ждал… Но вот — еще один вопрос… — Он хитро прищурился: — Не скажешь ли, каково твое мнение об игре Телли?
— Все мы ценим Телли за ее талант. В свое время она создала в «Севили» замечательный образ Эдили, и многие зрители помнят его по сей день, а сегодня, но правде говоря, Телли в новой роли только повторила его… Ты, Телли, не обижайся на меня — ведь я хотела…
Телли оборвала ее:
— Знаю, знаю! Сейчас ты но обыкновению скажешь, что тебе обидно за меня, за мой талант, который я преступно растрачиваю, не развиваю, и что раз мне много дано, то и много с меня спрашивается… Надоело! Похвалы такого рода только причиняют боль.
— Хирург также причиняет боль, когда хочет вылечить! — возразила Баджи.
— Не воображай, что любому дано право брать на себя роль хирурга.
Разговор принимал неприятный оттенок, всем хотелось поскорей прекратить его.
— Может быть, теперь наш мудрый Гамид скажет свое слово? — спросил Чингиз.
Гамид, как и Баджи, не собирался выступать, но неуемные похвалы Скурыдина задели его за живое. Отставив бокал в сторону, он поднялся, лицо его стало сосредоточенным и серьезным.
— Товарищ Скурыдин говорил много лестного о пьесе и о спектакле «Наши дни»… Хочу думать, что отзывы его искренни. Но есть в них одно «но». Товарищ Скурыдин руководствуется устаревшими мерками в оценке произведений нашей литературы и искусства, а это приводит к оправданию многих наших слабостей и недостатков.
— У нас сегодня банкет, а не дискуссия, — одернул Гамида чей-то голос, но в ответ с разных сторон послышалось:
— Говори, Гамид, говори!
— Пусть доскажет!
И Гамид, подождав, пока стихнет, продолжал:
— Я верю, не за горами время, когда наши литература и искусство будут оцениваться другой меркой. А пока… бытует, к сожалению, несколько барский тон, не побоюсь сказать — покровительственный тон, когда по малому счету оцениваются наши художественные произведения. Такие оценки замедляют развитие искусства и литературы. Нам прощают, с нас не требуют… Об этом, правда, не принято открыто говорить, и я могу показаться не слишком любезным, если скажу, что ваши, Скурыдин, похвалы служат тому примером.
Гамид сел, залпом опорожнил бокал. Возникло неловкое молчание.
— Надеюсь, Андрей, ты ответишь? — обратился Чингиз к Скурыдину.
— Признаться, не думал я, что мое доброе мнение о пьесе и о спектакле обернется столь жестокой отповедью в мой адрес, — сказал Скурыдин сухо и поднялся, делая вид, что готов выйти из-за стола.
Движением руки Чингиз остановил его.
— Мой друг Андрей Скурыдин искренне любит нашу азербайджанскую культуру, и мне стыдно за тех, кто относится к нему без должного уважения! — воскликнул он.
— Боюсь, что такая любовь не идет на пользу! — ответил Гамид.
— Не забывайся! Ты посягаешь на дружбу народов!
— Напротив, креплю ее! Наш народ с гордостью говорит: в дружбе нужно быть равными или совсем не дружить!
Благодушие и веселье, недавно царившие за столом, испарились. Все разом заговорили, заспорили. Отменное золотистое садиллы Мовсума Садыховича теперь способствовало бурному течению спора.
Цветок в петлице парадного костюма Чингиза завял, поник, словно отражая чувства его обладателя…
На улицу Телли вышла под руку с Мовсумом Садыховичем. Небрежно попрощавшись с Баджи, она сказала поучающе:
— Зря идешь против своего коллектива — ничего этим не добьешься!
— На мою сторону станет высший коллектив! — с уверенностью ответила Баджи.
— Что это еще за высший коллектив?
— Наш зритель!
Телли хотела что-то ответить, но Мовсум Садыхович решительно увлек ее за собой.
Детище новоявленного драматурга оказалось неполноценным, хилым. Спектакль «Наши дни», как и предсказывала Баджи, быстро сошел со сцены — по приговору зрителей.
Те, кто с бокалом в руке славословил пьесу, мало-помалу убеждались в своей неправоте. И даже ярую ее защитницу Телли покидал творческий подъем, когда приходилось играть в почти пустом зале.
Все громче велись разговоры в кулуарах театра, в артистических уборных, в столовой, что, поставив пьесу Чингиза, театр совершил ошибку. Все чаще слышался призыв вернуть театр на правильный творческий путь.
— Наше искусство должно быть орудием против фашизма! — со страстью возглашал Гамид.
Не впервые слышала Баджи такие речи. Но с особой силой ощутила она правду этих слов в Ленинграде…
Однажды в серый осенний день она впервые увидела во дворе госпиталя зеленый автобус с бригадой артистов. С их приездом все в госпитале пришло в движение. Раненые заторопились, заковыляли в бомбоубежище, превратившееся в зрительный зал.
