Ей нередко случалось быть свидетельницей споров между Хабибуллой и Мовсумом Садыховичем. Спорили они по самым различным вопросам, горячо и подолгу.
Однажды, выведенный из терпения брюзжанием собеседника, Мовсум Садыхович воскликнул:
— Слишком уж мрачно смотрите вы, уважаемый Хабибулла-бек, на нашу теперешнюю жизнь!
— Нет у меня оснований смотреть на нее сквозь розовые очки! — ответил Хабибулла.
— Предпочитаете сквозь ваши черные?
— Вместо того чтоб острить, может быть приведете доводы в пользу нашей действительности?
— Могу!.. Ну возьмем, к примеру, мою собственную судьбу. Отец мой, как я уже говорил вам, был лотошник, халвачи. В семье у нас едва сводили концы с концами, помню, вечно закладывали и перезакладывали домашний скарб. А иной раз и хлеба не хватало досыта.
— На всех никогда не хватит, если люди плодятся, как суслики!
— Нет, Хабибулла-бек, причина не в этом! — Мовсум Садыхович поучающе повысил тон, чтобы привлечь внимание присутствующих. — Ведь вы человек образованный, и должны знать, что было причиной всех бед народных: царский строй, ханы, беки, буржуазия русская и национальная, державшие азербайджанский народ в угнетении и нищете…
— Вы, Мовсум Садыхович, я вижу, истинный марксист! — язвительно перебил Хабибулла, но его собеседник, пропустив замечание мимо ушей, упрямо продолжал:
— А теперь? Теперь, слава аллаху, в моем доме полная чаша — вы как-то наведались ко мне, видели, как я живу. Грех жаловаться! Нет, уважаемый Хабибулла-бек, я на Советскую власть не в обиде!
Хабибулла иронически усмехнулся: удобную позицию занял в жизни этот деляга! Расхваливает строй за то, что теперь ухитряется спекулировать и обворовывать народ!
— Уж не собираетесь ли вы вступить в коммунистическую партию? — ехидно осведомился он.
Мовсум Садыхович не остался в долгу:
— Я слыхал, и вы в свое время подумывали об этом!
— Во всяком случае, не ради таких дел, как ваши!
— Интересно знать, какой высокой целью руководствовались вы?
Хабибулла не спешил с ответом. Нет нужды раскрывать этому торгашу, чем руководствовался он, Хабибулла-бек, когда хотел было примкнуть к большевикам: тогда ему показалось, что национал-уклонисты имеют влияние среди коммунистов-азербайджанцев и, по сути дела, готовы действовать об руку с его единомышленниками мусаватистами.
И Хабибулла небрежно бросил:
— Вам этого не понять!
Разгоревшийся спор был не по душе хозяйке дома. Уже не впервые собиралась Телли объяснить Хабибулле, что он не тот, кем был, и пора ему сделать выводы — знать свое место и проявлять уважение к ее дому и к Мовсуму Садыховичу.
Ляля-ханум почувствовала, что Телли едва сдерживает гнев. И хотя сама она была на стороне Хабибуллы — в прежнее время она бы этого Мовсума близко к себе не подпустила, — как могла она теперь, при ее положении в доме Телли, открыто выступить против того, кто был материальной опорой, фундаментом, крепкими стенами и крышей этого дома? И, безотчетно стремясь оставить последнее слово за своим старым другом Хабибуллой, Ляля-ханум неслышно подошла к спорящим и с мягкой, учтивой улыбкой произнесла:
— Извините, друзья, если прерву вашу интересную беседу, но чай давно подан и стынет.
Идя к накрытому столу, Хабибулла на миг задержался подле Ляля-ханум и, незаметно коснувшись ее руки, шепнул:
— Стоит умной женщине вмешаться в спор мужчин, как тотчас воцаряется взаимопонимание!
Все были довольны. И только Нинель испытывала досаду: хотелось, чтоб прав был Хабибулла — ведь с ним, а не с Мовсумом Садыховичем предстоит ей общаться в будущем. Но разве не справедливо упрекал Мовсум Хабибуллу-бека за его мрачный взгляд на нашу советскую жизнь?
В другой раз возник разговор о всесоюзном призыве ленинградцев выполнить послевоенную пятилетку в четыре года, о том, что призыв этот нашел отклик и в Азербайджане. Заговорили о развитий морских нефтяных месторождений далеко от берега, в сложных условиях открытого мори люди стали вести бурение и добывать нефть.
— Опасное это дело, — озабоченно вздохнул Мовсум Садыхович. — Боюсь, что будут жертвы.
— Ленинградцам следовало бы сначала восстановить свой разрушенный город, а потом уж поучать нас, — заметил Хабибулла.
Нинель обернулась к нему:
— Как вы можете так говорить! Ведь вы, Хабибулла-бек, не знаете ни Ленинграда, ни ленинградцев!
Хабибулла взглянул на Нинель со снисходительной улыбкой:
— Извини, Нинель-джан, я забыл, что ты и Баджи-ханум — герои Ленинграда!..
Еще не раз приходилось Нинель слышать речи Хабибуллы в доме Телли, и всякий раз на память ей приходили слова матери: «Неужели ты, взрослая девушка, комсомолка, не видишь стену, которая отделяет нас от Хабибуллы-бека?» И всякий раз смутное чувство тревоги закрадывалось в сердце Нинель: что, если мать права?
Прошли еще две недели, а Нинель все не возвращалась домой и только звонила по телефону бабушке.
Да, не думала Баджи, что дочь окажется такой упрямой, доставит столько огорчений. В доме, по негласному сговору, о Нинель почти не упоминали.
Однажды тетя Мария сказала:
