Все ясно! Девчонка весь прошлый урок вертелась, перешептывалась и, конечно, пропустила мимо ушей, мимо глаз объяснения преподавательницы, а теперь идет на уловки: по-своему! Не пришелся ей, видите ли, по вкусу образ Гюлюш, разъясненный опытной актрисой, старейшей исполнительницей этой роли. Зря!
И Баджи сухо заметила:
— Играй, пожалуйста, так, как я объясняла!
Делишад пожала плечами, подчинилась. А Баджи наблюдала и злилась.
— Плохо! — не выдержав, воскликнула она в сердцах. — Вот итог твоего отношения к делу, твоего поведения на занятиях… Иди на место!
Делишад не удивилась и не огорчилась. Она молча постояла, прежде чем сесть, и неожиданно жалобным голосом попросила:
— Баджи-ханум… Может быть, все же вы разрешите мне сыграть Гюлюш так, как я ее чувствую?
Было в просьбе девушки что-то, к чему нельзя было не прислушаться и что заставило Баджи смягчиться и ответить:
— Ну ладно, попробуй…
Да, совсем непохожа была Гюлюш в исполнении Делишад на ту, какой ее толковала и показывала Баджи. Теперь Гюлюш не столько ратовала за снятие чадры, сколько призывала Севиль к неизведанной большой и свободной жизни. Убедительна ли была эта Гюлюш? Баджи затруднилась бы сразу ответить. Во всяком случае такая трактовка показалась ей новой, своеобразной. Баджи была удивлена, пожалуй даже смущена, — не ожидала она такого от Делишад.
— Ну что ж… — произнесла она, помолчав. — Возможно, такая трактовка тоже имеет право на жизнь.
Молча, как и в первый раз, Делишад отошла и опять, прежде чем сесть, спросила:
— Значит, можно мне играть по-своему?
Куда делся жалобный, просящий тон? Теперь в се голосе окупало торжество, быть может нотка превосходства.
И Баджи пришлось сделать усилие, чтобы кивнуть:
— Можно… Если находишь необходимым…
Всю дорогу к дому Баджи была под впечатлением только что увиденного на учебной сцене: в игре Делишад было нечто новое, неожиданное, заставившее глубоко задуматься.
Двадцать лет назад, обдумывая эту роль, Баджи ставила перед собой задачу практическую и непосредственную: побудить азербайджанку сделать первый шаг к своему раскрепощению — сбросить с себя чадру. В те годы это было важно!
А теперь? Стоит ли в наши дни перед советской актрисой такая задача? К счастью — нет! Конечно, встречаются и теперь женщины — в большинстве старухи в отдаленных селениях, — не расстающиеся с чадрой. Однако та первая задача отошла в тень, уступила место новой: вести азербайджанку дальше по открывшемуся перед ней пути.
«Вряд ли все это осознает такая девчонка, как Делишад, но она интуитивно чувствует правду, сыграв Гюлюш по-своему…» — размышляла Баджи, удивляясь, одобряя и одновременно испытывая тайную досаду, что не она, а ее ученица пришла к новому, современному осмыслению образа Гюлюш.
На ближайшем занятии Баджи почувствовала, что многим пришлось по душе предоставленное студентке право выступить по-своему, даже вразрез с советом педагога.
Но произошло и другое: кое-кто был озадачен, недоволен — хорош педагог, если сегодня он советует одно, завтра допускает другое, даже противоположное! Этак вряд ли научишься чему-нибудь путному. То ли дело — прежний преподаватель, жаль, что он ушел.
Нашлись и такие, которые высказали свое недовольство директору, и тот вызвал к себе Баджи.
— Мы ценим вас, Баджи-ханум, как заслуженную, талантливую актрису, гордость нашего азербайджанского театра, — начал директор и принялся перечислять подлинные и мнимые заслуги Баджи. — Но… На трудное поприще педагога вы вступаете впервые, и мой долг товарища по работе предостеречь вас от ошибок… Если позволите, конечно.
— Я буду вам весьма благодарна! — искренне воскликнула Баджи.
— В таком случае, скажу откровенно: вы подрубаете сук, на котором сидите. Вопрос стоит об авторитете педагога в нашем институте. Я имею в виду инцидент на уроке актерского мастерства.
— Но никакого инцидента не было!
— Ваши студенты, к сожалению, думают иначе. И даже обращаются ко мне с жалобой на вас.
Глаза Баджи широко раскрылись:
— С жалобой?
Директор сокрушенно кивнул:
— Увы!..
Баджи была обескуражена. Она тихо спросила:
— А чем они недовольны?
— Видите ли, наша советская молодежь стремится получить твердые знания, и я, как старый педагог, понимаю ее. Передавая слушателям необходимую по программе сумму знаний, мы обязаны внушать им непоколебимую уверенность, что каждое слово педагога — закон. Вы же допускаете в стенах учебного заведения нечто вроде самодеятельности, ложную демократию. Так было, например, у вас на занятиях, когда работали над образом Гюлюш. К слову сказать, в вашем исполнении Гюлюш вошла в историю нашего театра. А вы оказались на поводу у своей ученицы.
Он говорил ровным голосом, выбирая выражения, стараясь не обидеть Баджи, но она чувствовала, что с каждым его словом между ними вырастает стена.
— Извините, но я не могу согласиться с вами, — сказала она, придя наконец в себя. — И в этом вопросе есть у меня весьма серьезный и ответственный единомышленник.
— Не секрет — кто? — обеспокоенно спросил директор.
— Нет, не секрет, — спокойно ответила Баджи. — Это — Константин Сергеевич Станиславский.
