— Короче, подарочки — это да-а, это хорошо. Ага! — подвела итог Ксюша. — Надо психичке сказать… приказать, чтоб купила нам… купила нам… — Она задумалась.
Я рывком распахнула дверь и на негнущихся ногах прошла мимо них — мимо Ани, Викуси, Машки, Жанки, Ксюши, молчаливых Алены и Снежки. Там были и другие девчонки, из нашего класса и из параллельного, вообще в туалет набилось много народу, но четко я видела и слышала только «Семерку».
Заметив меня, бывшие подруги притихли, чуть-чуть смущенные, но готовые засмеяться, как только одна из компании прыснет первой. На лицах застыло ожидание.
Я хотела уйти, просто уйти, а уж потом провалиться сквозь землю, но вдруг остановилась на пороге и просипела:
— Чтоб вы сдохли. Прямо завтра. В этой дебильной поездке!
Пару секунд слова висели в воздухе, как висит, бывает, воронье карканье. А потом Ксюша громко фыркнула, словно отдавая приказ, и все покатились со смеху.
Это был последний раз, когда я их видела.
Ранним утром автобус с одноклассниками выехал из поселка. Он успел проползти несколько километров по дороге, стиснутой мрачным ельником, когда раздались выстрелы. «Группа неизвестных лиц», как потом говорили в новостях, прошила автобус автоматной очередью. Многих ранило осколками оконных стекол, некоторые везунчики не пострадали, а семь учениц получили смертельные ранения и умерли на месте. Кто и зачем напал на школьников, осталось невыясненным. Поговаривали, что отец Жанки, крупный бизнесмен, был замешан в торговле людьми, и убийство дочери — месть тех, кому удалось сбежать из рабства. Но в школе сделали свои выводы. Когда мы с Крис пришли на церемонию прощания, выжившие одноклассники принялись показывать на меня пальцами и кричать, а потом бросились врассыпную. Толпа колыхнулась, полетели под ноги букетики гвоздик. Ирина Владимировна чеканным шагом двинула ко мне, хотя ее взгляд стремился ускользнуть от моих глаз.
— Уведите ее отсюда, — сказала она Крис.
— Почему? Что происходит? — Мачеха нахмурилась и стиснула мое плечо.
— Да уйдите же! — сквозь зубы продребезжала учительница. — Не видите, она пугает детей!
О, я пугала не только детей. От Ирины Владимировны, от всех вокруг, кроме Крис, удушливо несло страхом. Будь их воля, они закричали бы: «Ведьма!» — и потащили бы из школы парты и стулья, чтобы сложить костер. Все уже знали о том, что я сказала накануне поездки. И не просто «по слухам». Одна девчонка в тот день снимала себя — уж не знаю, зачем ей понадобилось видео из туалета, — и случайно записала мои слова. Показала видео подружкам, те — еще кому-то, так и дошло до учителей. Кажется, этот ролик до сих пор можно найти на ютубе.
Стоит ли вообще уточнять, что семеро погибших были «Семеркой»?
Выплюнув ругательство Ирине Владимировне в лицо, Крис увела меня домой. А там нас встретил отец. Он поджидал на крыльце, мрачный, но с лихорадочным блеском в глазах и заготовленной жаркой речью.
Они ругались весь вечер и всю ночь, в доме стоял выворачивающий душу ор, и я хотела только одного: чтобы все прекратилось. Я щипала и царапала себя, не чувствуя ни боли, ни облегчения. Я билась лбом о стенку — да так, что с нее свалилась рамка с вышивкой. А потом — наверное, он услышал стук — пришел Изи и молча надел мне на голову большие наушники, которые называл «авиаторами». И эти «авиаторы» подняли меня и унесли далеко-далеко…
А на рассвете Крис побросала в чемодан вещи, выволокла из комнаты сонного Изи, и они ушли. Я не спала. Стояла у окошка и смотрела, как они уезжают. Ни он, ни она не оглянулись напоследок. По крайней мере, так я запомнила. А еще запомнила мысли, мелькнувшие одна за другой: «Они скоро вернутся» и «Они не вернутся никогда». Тогда я дважды ошиблась. Четыре месяца и шесть дней — столько их не было. Я считала.
Когда в тот день машина, в которой были Крис и Изи, скрылась за поворотом, за спиной у меня раздался скрип. В дверном проеме стоял отец.
— Вот видишь, что ты натворила, — сказал он.
Я смотрела на него, боясь шевельнуться.
— Грипп, — кажется, отец был абсолютно трезв, — послушай, что я скажу. Это важно. И это правда. Ты проклята и опасна для окружающих. Мне придется тебя, — он шумно сглотнул, — остановить.
В тот же вечер отец заколотил окно в моей комнате — не знаю точно зачем. Чтобы не сбежала? Чтобы не убила, зыркнув дурным глазом во двор? А через пару-тройку недель, напившись в хлам, он повез меня в лес — без объяснений, вообще без слов. Я крючилась на заднем сиденье, царапая запястье, а на переднем лежал топор. Одной рукой отец крутил руль, вторую держал на обухе.
Мы вернулись домой через полтора часа. Без дров. И без крови на лезвии. Отец ничего не сделал.
— Грипп, — тихо окликает Инна. — Нам женщина машет. Это твоя соседка?
