Отец застывает, но продолжает с подвыванием умолять, чтобы я пощадила неведомых
— При больничке, по ходу, психдиспансер имеется, — бурчит девушка-стихия, — и сейчас у них время прогулки.
— Если бы мое сердце было свободно, тотчас сделал бы тебе предложение, — подмигивает ей сатир. — Чувство юмора — единственное, что нужно для счастливого брака.
— Да откуда у тебя сердце? — бросает Инна через плечо и снова обращается к отцу: — Эй, болезный, встань и объясни, какого…
— Это мой отец. — Я поднимаюсь, будто «встань и объясни» относится и ко мне тоже. — Чего тебе надо? — Смотрю на отца сверху вниз.
Он замолкает и, утерев лицо рукавом, прижимает ладони к груди. Всклокоченные волосы и борода делают его похожим на бродягу. Невольно я тяну носом: не пьян ли?
— Я прошу тебя отстать от моей семьи, — медленно и четко проговаривает отец.
В голове белый шум: ничего не понимаю. Он говорит про Крис? Или… Догадка кометой проносится в сознании и срывается с языка:
— Завел новую семью на Диксоне, да?
Отец, неотрывно глядя на меня, кивает.
— Поднимайся.
Он выпрямляется и отряхивает колени.
— Ну и что там за семья? — Вроде и не хочу ничего знать, а вопросы так и сыплются. Значит, на самом деле хочу.
— Жена. Двое сыновей. Ва… Вася и… — Пауза затягивается, и я понимаю, что он передумал называть мне имя второго ребенка. Ну конечно, я же проклята. Мало ли что может случиться. Наверное, отец любит Васю чуть меньше, раз открыл мне, недостойной, как его зовут.
Злость лезет из меня. Еще немного — и разорвет изнутри. Царапаю запястье, чтобы сдержать ее натиск.
— Ты сказал, чтобы я отстала от них, но я ничего не делала, — сухо, по-деловому сообщаю я.
— Ты всегда так говорила, — выдавливает отец. — Никогда не брала вину на себя. Хотя очевидно, что ты… — Он начинает распаляться, но подавляет гнев и вновь переходит на жалобное нытье: — Заболели они, все трое. Врачи то одно, то другое говорят, а им с каждым днем хуже. Я сразу понял, что это ты, но гнал, гнал от себя эти мысли. Столько времени потерял. Думал, ну как так-то? Она там, мы тут. А потом догадался: ты же повзрослела, стала сильнее. Остановись, прошу тебя! Забери меня, если хочешь отомстить. А их оставь! — Отец вздрагивает, всхлипывает, но слезы больше не идут.
— Малыш, хватит слушать бред.
— Орлик дело говорит. Это ж дичь какая-то!
Сатир с Инной правы. Конечно, правы. Раз к Крис не пускают, надо развернуться и уйти, а не выслушивать отцовские завывания. Вот только ноги не двигаются с места, и внутри все орет: «Докажи, что он не прав!»
— Я. Ничего. Не делала, — с расстановкой произношу я.
— И
— Я пойду, — выпаливает Маруся. — А то у меня ребенок один дома, может натворить всякого. — Она сует мне в руки мобильный. — Вот телефон Кристины. Извини, что… — Она не может подобрать подходящих слов и, опустив взгляд, неловко пятится. — Когда вернешься домой, обязательно зайди в гости.
— Спасибо, — механически отвечаю я.
— Ну? — В голосе отца появляются торжествующие нотки. — Нечего возразить, да, Грипп?
Трудно поверить, что этот человек минуту назад ползал на коленях и обливался слезами. В его воспаленных глазах мерцает злоба. Лицо приобретает воинственное выражение. Борода топорщится щеткой, и редкие патлы развеваются на ветру, придавая сходство с религиозным фанатиком.
Я засовываю телефон в карман джинсов и тянусь к предплечью — расчесать, исцарапать, скрыть одну боль за другой. Сатир перехватывает мою руку, резко опускает и прижимает к штанине.
— В следующий раз намажу клеем, — грозится он.
Как ни странно, я слышу в словах рогатого искреннюю заботу, и это придает уверенности.
— С Крис все было в порядке. Очень долго. Она даже не простужалась, — чеканю я. — Несчастья случаются со всеми. Любой может заболеть или упасть с лестницы, без всяких проклятий. Возвращайся к семье. Они болеют, а ты их бросил. — Теперь я нахожу в себе силы развернуться и пойти прочь.
— Только попробуй увязаться за нами, придурок! — Инна показывает отцу средний палец.
Ноги ватные, еле плетутся. Вот бы упасть и поползти, но скорость от этого точно пострадает, а мне хочется как можно быстрее оказаться подальше отсюда. В ушах стучат молотки.
— Не идет? — уточняю я через пару минут.
Сатир оборачивается и мотает рогами влево-вправо. Меня немножко отпускает, но энергии не прибавляется. Даже наоборот. Вата расползается по всему телу, делая его хлипким и непослушным. Мне все навязчивее хочется растянуться на асфальте. Лечь и лежать, пока сквозь серую корочку тротуара не пробьется трава и не затянет меня.
— Удивлен, что с таким папашей ты не выросла последней мразью, — говорит рогатый.
— Слова поддержки — явно не твой конек. — Инна качает головой. — Слушай, Грипп, а почему он винит тебя во всех смертных грехах? Семья заболела — ты виновата. Бывшая жена с лестницы упала — опять ты виновата. Он параноик, да?
