Больше никого уговаривать не приходится. К Вите выстраивается очередь. Выплескивая краску на нарисованных обидчиков, люди словно освобождаются от накопленного негатива. Им становится легче. Одни начинают смеяться, у других распрямляются плечи, третьи забывают про алкоголь, хотя до этого опрокидывали стопку за стопкой. Глядя на довольные и веселые лица, я и сама задумываюсь: не попросить ли Виту изобразить отца? Жаль, что фотка с берегиней осталась в бабушкиной квартире. А в соцсетях его нет.
Хотя, может, уже есть. Выкладывает фоточки с Васей и вторым, оставшимся для меня безымянным, сыном. Вот они втроем гоняют мяч по двору. Вот сидят с удочками среди камышей. А вот жмутся другу к другу возле костра: ждут, когда прогорит, чтобы запечь картошку.
Правда, я не знаю, растут ли на Диксоне камыши. Рука тянется к предплечью, но сворачивает и хватает полупустой пакет с томатным соком. Я проглатываю теплое пойло, — похоже, тетрапак стоял рядом с батареей. Буэ-э! Вкус мерзкий, но у меня внутри теперь не так пусто и холодно.
Когда перформанс подходит к концу, публика не спешит расходиться. Несколько человек договариваются с Витой о покупке ее картин, Аза и другие энтузиасты устраивают в углу мини-дискотеку, а Борис беседует с синеволосой девушкой. Я, не зная, куда деться и чем заняться, случайно оказываюсь рядом и слышу их разговор.
— О, Борис, — щебечет синеволосая, — татушки на лице — это та-а-ак актуально! — Она тянется к его щеке, но Борис перехватывает ее руку. — Что… что означает надпись?
— Имя моей матери. Оно напоминает мне, что нельзя ни с кем сближаться: зло часто находит приют в самых близких людях. Мать била меня в детстве, пока ее не лишили родительских прав.
— Ох, бедняжка! — У синеволосой широко распахиваются глаза.
Борис окидывает ее оценивающим взглядом.
— Пошли, — бросает он и уводит девушку из галереи.
— А потом, дура, ты будешь просить нарисовать его портрет, чтобы плеснуть в него краской, — ворчу я, медленно сползая по стенке.
Сил совсем нет. Я весь день провела на ногах, помогая с подготовкой перформанса, и ничего не ела, если не считать утренний кусок пирога в «Депрессо». Дурацкий сок теплым тяжелым комом лежит в желудке. В висках начинает потрескивать от усталости. Прикрываю глаза.
Интересно, что делают Инна, Бруевич и Гриф? С ними ли сатир? И что случилось между трефами и Витой? Раз она облила их портреты краской, получается, они сделали ей что-то плохое?
Гоняя мысли туда-сюда, я сама не замечаю, как начинаю дремать.
— Вставай, — обрушивается сверху.
Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Надо мной возвышается Борис. Он протягивает руку, и я неосознанно берусь за нее.
Зря.
Борис вздергивает меня на ноги, а потом сжимает пальцы так крепко, что из горла вырывается писк. Я пытаюсь освободиться, но тщетно.
— Что чувствуешь?
Его лицо оказывается совсем близко. Дыхание — жаркое, того и гляди опалит ресницы. В нос бьет мускусный запах пота.
— Мне больно! Пусти!
Удовлетворенно кивнув, Борис разжимает клешню.
Я шарахаюсь назад и врезаюсь в стену. Рука, освобожденная из тисков, действует словно по собственной воле. Она коротко замахивается и впечатывается в жесткую щеку Бориса. Ладонь вспыхивает, и я с ужасом понимаю, что натворила.
Этот урод теперь ни за что не отдаст мне свиток!
Лицо Бориса вновь оказывается в миллиметре от моего. Татуировка на скуле обведена розовым пятном пощечины. Я вжимаюсь в стену.
— Правильно, — шепчет он. — За боль платят болью. Ты станешь хорошей бубной.
— Не тебе решать, кем я стану. Где мое задание?
— Ослепла? — Борис указывает на карман пиджака, из которого действительно торчит свиток.
Я хватаю его и, толкнув бубновую даму плечом (ай!), спешу на выход.
— Ты будешь с нами, — летит мне вслед. — Помяни мое слово. Начало уже положено.
То, как он произносит это, заставляет меня нахмуриться и притормозить. Обернувшись на пороге, я спрашиваю:
— О чем ты? Какое еще начало?
— Ты помогла нам. Помогла забрать столько душ, сколько мы раньше не забирали. Ты вложила в этот проект часть себя. И не отрицай: тебе понравилось.
— Что? — Я сглатываю сухую, как зола, слюну и тупо повторяю: — Что?
— Ты не поняла? Все, кого сегодня нарисовала Вита, умрут. Несчастные случаи, внезапные болезни, самоубийства. Вердикты врачей будут разными, хотя настоящая причина — вот она. — Борис обводит рукой галерею, заваленную испорченными портретами. — Люди хотели вычеркнуть из жизни своих обидчиков, и они будут вычеркнуты. Раз и навсегда. Ты помогла нам устроить массовую бойню. Спасибо.
Это прикол. Жесткая шутка. Как же иначе.
Я тереблю розовую ленточку и смотрю на Бориса, ожидая, что он рассмеется и скажет что-то вроде: «Легко же тебя подловить!»
Бубновая дама, заложив руки за спину, покачивается с пятки на носок. На лице — ни намека на усмешку. Безапелляционная серьезность. Неужели…
Пол собирается укатиться у меня из-под ног, и я приваливаюсь к дверному косяку.
— Иди уже, — говорит Борис и прищуривается. — Ну или оставайся.
— Это же неправда. То, что ты сказал.
— Правда.
