В конце его речи шестнадцать из тридцати человек вышли из строя. И Айнабек тоже.
Со всего лагеря таких набралось больше ста. Их перевезли в другое место, там было несколько таких же мусульманских батальонов, так образовался целый полк, который назывался Туркестанский Легион.
Под Ямпольском был их первый бой. Но большая их часть отказалась стрелять в своих, часть перешла на сторону Красной Армии.
Тогда немцы стали десантировать легионеров в Западный Казахстан. Они должны были разбрасывать листовки на казахском языке и вести диверсионную работу среди населения и подрывную на железнодорожных путях. Айнабек рвался попасть в такой десант, чтобы сбежать, но его не брали. Да и не вернулся ни один экипаж, видимо, советские истребители били их на совесть.
Часть, в которой служил Айнабек, расформировали. Они стали выполнять хозяйственную работу. Когда немцы отходили, им поручали грабить местное население и убивать бунтующих.
Многие переходили линию фронта и уходили, чаще всего, к партизанам. После войны советская власть объявила, что все военнопленные, добровольно пришедшие на сборный пункт, будут отправлены домой.
Айнабек пришел, его арестовали, судили и отправили в Карлаг.
— Кстати сказать, бараки в советских лагерях ничем не отличались от немецких, — внимательно слушая солдата, добавил Айнабек.
Ошеломленные услышанным, Толеутай-ата и Канабек потрясенно взирали на Айнабека, Жумабике тихо молилась, с жалостью глядя на первого мужа. Амантай же, с детским любопытством следил за резко меняющимся выражением лица того, кого он считал погибшим на войне: то оно отрешенно-спокойное, то безмятежно-радостное, а то вдруг меняется на обидчивое и безгранично-несчастное.
— А что стало с теми, кто не согласился?
Это спросил Канабек.
— Не знаю.
Толеутай-ата обхватил голову руками и стал издавать звуки, напоминающие не то песню, не то подвывание. Айнабек подскочил к Батыру и стал подталкивать его ко входу, со словами:
— Что ты наделал? Зачем ты им рассказал? Уходи, уходи и больше не появляйся. Перехватил откровенно удивленный взгляд сына и скороговоркой пояснил.
— Ничего, сынок, есть такие гости, которых не грех и выгнать.
Подошел к отцу, встал перед ним, склонив голову. Старик уже перестал выть, он сидел, придавленный, обрушившейся на него правдой, и все ниже клонил седую голову. Черная тюбетейка мягко упала на кошму, прямо под ноги Айнабеку.
— То есть, ты, сынок, с оружием в руках, воевал на стороне Гитлера. Потому что власть тебе не угодила. Коран учит нас жить по законам шариата и не проявлять недовольства перед Аллахом и его наместниками.
Слова уходили в пол, но Айнабек был рад, что не видит глаз отца.
— Да пропади совсем, этот шариат. Неужели вы забыли, как мы голодали, как умерли мои братья и сёстры, из одиннадцати детей остались мы с братом. Забыли, как родители ели своих детей, мертвую скотину, как мы варили шкуру верблюда и ели. Вы же сами рассказывали, отец, как в подвале детдома видели очень много мертвых и опухших детей, один мальчик был ещё жив, моргал глазами. И немец сказал правду, пока мы мертвечину ели, наша власть ела досыта. Мы с голода опухали, а Галащекин, шайтана отродье, последнее у нас отбирал. В каждой юрте его проклинали.
Толеутай-ата все помнил, тогда его семья жила в другом месте. Трупы валялись везде, в домах, на улице. Да, он своими глазами видел, эти закостеневшие мертвые тела, которые кто-то поднял и в вытянутые, правые руки каждого вложил записки. Он взял одну такую записку, слова на русском языке. Показал соседу, тот перевел. Там было написано: вот, результат вашей коллективизации.
Он видел столько страшного за всю жизнь, но как истинный верующий, исповедующий смирение перед Всевышним, никогда не роптал на судьбу и уж тем более, не обвинял в этом никого. И власть, в том числе.
— Сынок, не ищи оправданий. Просто признай, ты проявил слабость духа.
— Может я и проявил слабость, но я никого не убивал, отец. А в том, первом бою, я в каждом из советских солдат видел брата и боялся стрелять. И не грабил никого, отец.
— Почему же немцы тебя за это не расстреляли, — усмехнулся Канабек, исподлобья глядя на брата.
— Не знаю, братишка.
— Не называй меня так, ты, предатель.
— Вот как, — разозлился Айнабек, — русский Владимир тебе роднее, чем я, сына его именем назвал.
— Да, а он свою дочь назвал также, как зовут мою старшую. Мы договорились об этом на фронте.
Канабек повернул голову к сидящему, рядом, отцу и спросил.
— И ты, конечно же, его прощаешь?
— Ты же видишь, как он себя наказал, он сошел с ума. Бедный мальчик, как хорошо, что Жамал не дожила до этого дня…
— Хорошо, — согласился с ним Канабек, — Анашым его точно бы простила. Ответь мне, отец, он, по-прежнему, твой любимец.
— Зачем и ты, сынок, рвёшь мне сердце… Я всегда любил всех своих детей одинаково. Я надеюсь, ты, когда-нибудь поймешь меня.
Айнабек переводил тревожно-плаксивый взгляд с отца на брата, не понимая, почему они говорят о нём, как о неживом, как будто его здесь нет и вдруг, рухнув на колени, подполз к отцу.
— Отец, я не служил в легионе, он все врет.
