— Кто? — устало обронил старец.
— Этот солдат, Батыр, — он кивнул на дверь, за которой скрылся его однополчанин.
— Здесь нет никакого солдата, сынок.
— Конечно, он ушел, я его выгнал. Аман, позови Батыра.
— Сынок, — Толеутай-ата поднимает голову и смотрит в лицо сына, — никакого солдата по имени Батыр здесь не было и нет.
— Но он же вам, сейчас, рассказывал про легион.
— Это ты, нам рассказал про легион.
— Отец, ну что вы, я сейчас позову его и вы…
— Сынок, сколько лет твоему Батыру, откуда он взялся?
— Ему тридцать пять лет, мы воевали вместе.
— Тридцать пять было тебе, когда ты попал в плен.
Седовласый отец стал гладить голову своего взрослого ребенка и говорить, ни к кому не обращаясь.
— Душа человека всегда противится нечистому. Вот и душа моего сына умерла и отделилась от него. Бедный, несчастный мой сын.
— Я просто хотел жить, отец…
— Все хотят жить, но вот как жить, все решают по-разному.
Айнабек встал и затравленно озираясь, попятился к выходу.
— Отец, простите, простите меня все.
У двери развернулся и споткнувшись о порог, вывалился наружу. Канабек, посидев немного, вышел за ним следом.
Старший брат медленно брел в сторону степи, раскачиваясь пьяной походкой и, как в бреду, повторял.
— Я же говорил тебе, не надо было рассказывать.
— Эй, — окликнул брата Канабек, — ты уходишь и всё?
Тот остановился, повернулся, вгляделся и явно, не видя никого перед собой, пролепетал.
— Что вам всем нужно? Я же сказал, я просто хотел жить.
— А надо было просто… умереть.
После признания Айнабека, Канабек стал подсаживаться к отцу, чтобы прояснить, мучивший его, вопрос. Между ними происходили разговоры, одного и того же содержания.
— Отец, ты так просто отпустил его, предателя?
— А что мне делать?
— Как это, что делать, в милицию его надо сдать.
— Он за свое преступление отсидел, сколько власть посчитала нужным.
— А я считаю, этого мало.
— Достаточно несчастий на его голову. Оставь его в покое.
— Ты его отец, это позор, прежде всего, для тебя. Это ты воспитал предателя! Скажи свое отцовское слово, выгони его из дома, из аула.
— Сын мой, усмири свой гнев. Просто представь, что это ты сейчас на его месте.
— Я бы никогда не стал предателем! А если бы и стал, вы бы меня не простили. Это я точно знаю.
Последние две фразы, он пробормотал себе под нос, так что старик не расслышал.
— Это ведомо одному Аллаху.
— Причем тут Аллах, я знаю!
— Человек слаб, по природе своей, а ты очень молод и несмотря на войну, жизни еще не знаешь.
После таких разговоров, Канабек обычно лежал, хмуро уставившись в потолок. А через день, под тем или иным предлогом, снова начинал свой бесконечный спор с отцом. И однажды, вместо отца, ответила его жена.
— Чтобы он ни совершил, он остается вашим братом, сыном ваших же родителей. И когда вы требуете смерти для предателя, помните, у него есть дети. Как вы будете смотреть им в глаза, если их отец умрет? Это неправильно, ни по человеческим, ни по божьим законам.
Чем сильнее оказывалось противодействие со стороны родных, тем сильнее укреплялся Канабек в мысли о своей правоте. Лишь один аргумент пробил небольшую брешь в обороне его фактов: дети Айнабека. Не найдя достойного ответа, он про себя малодушно решил, ничего, в будущем они поймут, что я был прав.
Брат домой не возвращался, будни потекли в привычном русле, но вместо облегчения, эта умиротворенная жизнь принесла Канабеку ощущение жестокой несправедливости.
Вот уже несколько дней, Канабек не мог отделаться от навязчивой мысли… Его брат, предатель, ушел от расплаты за свое преступление. И после недолгих размышлений, он пришел к выводу, что должен сам наказать брата за измену Родине…или за что-то другое, в чем он, несомненно, был виноват.
Сегодня, он встал пораньше, выпил с женой две пиалы утреннего чая, достал со дна сундука, завернутый в холщовую тряпицу, припасенный на фронте, пистолет марки «Люгер», спрятал его во внутренний карман пиджака и вышел из дома.
Прошли два часа напрасных поисков прежде, чем Канабек понял, брата нет в ауле. И это было странно, без паспорта бывший заключенный не мог жить в городе, а в другом колхозе устроиться не так легко.
Между аулом и кладбищами, степь имела некоторую возвышенность, холм и поразмыслив немного, Канабек отправился туда. И не ошибся.
Брат лежал, закинув руки за голову на расстеленном чапане, на том склоне холма, что не был виден со стороны аула. Густая трава, облепившая холм скрадывала шаги и несколько минут Канабек, не замеченный, наблюдал за дремавшим, под полуденным солнцем, братом.
Стрелять исподтишка было неправильно, поэтому он поднял, затерявшийся в траве, камешек и кинул в лежащего. Тот поднял голову, в недоумении, оглядывая окрестности. Затем, словно почувствовав чье-то присутствие, резко сел и повернулся.
— А, это ты, привет, ты один?
— А ты, один или с этим, твоим дружком? А то, у меня патронов мало.
— Ты о чем, Канабек? Ты пришел меня судить. Убить меня хочешь? Но я свое, уже отсидел. Я за все ответил.
— А, по-моему, не за все, но вот сейчас ответишь.
