Чёрные драгуны, стрелки и всё немецкое, простите, ливонское воинство где пятилось, а где и бежало – перед бросившимися в горячую рубку гусарами Княжевича, подоспевшими из своего поиска к самому разгару веселья, и Росский сжал кулаки: горяч непомерно Аввиан Красович, густа сербская кровь, может, и вправду в родстве полковник с Кириаковичами… Как бы не угодил в ловушку, к нему сейчас никакой гонец не поспеет.
Но софьедарцы с не отстававшими от них темрюкцами не потеряли головы, не увлеклись преследованием, гусарские эскадроны один за другим поворачивали назад, не собираясь с разгону влетать под убийственный огонь с ливонских ретраншементов.
Сражение утихало само собой – русские не откликнулись на недвусмысленное предложение штурма в лоб, немцы не собирались класть своих в бесплодных атаках. Стоянию у Анксальта суждено было продолжиться – пока с востока не подойдут все части Второго корпуса и не прискачет из Анассеополя его новый командир.
Фон Пламмет до конца не пошёл. Не ударил всей мощью, как мог бы. Не дерзнул? Понял, что русские не отступят, не побегут, а будут драться? Ещё что-то? Зачем он при такой осторожности вообще высунулся за стены? Не затем же, чтобы в преддверии вражеского наступления разменять своих драгоценных «волков» на русских?
Росский покачал головой. На поле боя подбирали раненых. На сей раз парламентёра прислали пруссаки – с ним остался говорить Разумовский, Фёдор Сигизмундович же ушёл прочь, от греха подальше.
Орлов сидел в том же кресле, что занимала неделею раньше его княгиня. Визит военного министра неожиданностью для шефа жандармов не стал: Никола сам пригласил друга ввечеру заехать. Предстоящий разговор казался Тауберту неподъёмным и грязным, однако прошёл на удивление гладко. Орлуша преспокойно выслушал и попросил чаю. Ни отповеди, ни оправданий, ни хотя бы сетований на вынесшую сор из избы жену. Тем бы и закончить, но природная дотошность и основанные на многолетнем опыте опасения заставили спросить о будущих намерениях. Сергий пожал плечами.
– Письма мои Ирина Львовна сожжёт, а греку этому я в самом деле помочь обещал, да запамятовал. Надо Ваське сказать, пусть в Севастианку пристроит.
– Так он по музыкальной части?
– Ирина говорит, тенор не хуже наполитанских, я ей верю.
– Сам-то слышал?
– Слышал. Хорошо показалось, очень. Но я ценитель невеликий, а Ирина Львовна зря не похвалит. Скверно вышло… Я ведь с мая беднягу мурыжу, выходит.
– Бог с ним, с греком сим поющим, – отмахнулся Николай Леопольдович. – Ты письма свои забери, именно забери. Их нужно сжечь на глазах Лукии Ипполитовны, и лучше, если это сделаю я. Хорошо бы ещё рассказать ей при этом о новом покровителе госпожи Севериной…
– Ирина сейчас одна, – отрезал Орлов, – не считая мужа. И намерена таковой остаться.
– Жаль. – Тауберт встал, прошёлся. Сейчас говорил уже не друг Никола, даже не граф Николай Леопольдович Тауберт, но глава Особой Канцелярии. Кто забыл – «по благонадзорным делам». – Сергий, жену свою ты… сделал несчастной, очень несчастной, прости за прямоту. И мало того что Лукия Ипполитовна несчастлива, она несчастлива опасно. Я бы сказал, что ты рискуешь, если бы не госпожа Северина; Лукия Ипполитовна в ней видит воплощение всех своих горестей. Признаюсь, надеялся отвлечь её от мыслей о мести рассказом об унижении соперницы, неважно уже, подлинном али мнимом…
Орлов закинул ногу на ногу, уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке.
– Брось, Никола. Что она мне сделает? Застрелит?
Тауберт промолчал, барабаня пальцами по столу.
– Никола… – поморщился Сергий Григорьевич. – Ну скажи мне, что ты так не думаешь.
– По долгу службы обязан думать, – буркнул Николай Леопольдович. – А ты, друг любезный, сам говорил, что пару пистолетов всегда в кабинете заряженными держишь. Подать тебе список дел уголовных, где ревнивые жёны мужей да разлучниц убивали?
– Чёрт!.. Я Лючию хотел на воды отправить, она и слушать не пожелала.
– Эх, Орлуша, Орлуша, да ты ж этим её только подстегнул. Мол, избавиться от меня хочет. А письмо госпожи Севериной стало последней каплей… надеюсь, что именно последней. И что больше ничего не случится. Забери цидули, и чем скорей, тем лучше. Если Лукия Ипполитовна во мне разуверится, то может и собственные меры принять. Она – натура страстная, романтическая и при этом скрытная, хотя в своё время выказала свои чувства всему Анассеополю. Ты для неё кумиром и героем был…
– Героем был, – Сергий Григорьевич неторопливо, со вкусом, закурил, – двадцать пять лет, как минуло сие… Но не её героем, вот ведь беда какая. Похож был, не спорю, особливо в профиль, а как лицом к лицу оказались, кончился герой. И богиня тоже кончилась… Годами только на людях и говорим, а наедине разве что по делу. Тебе того не понять, ты с Марией Антоновной плоть едина… Скучаешь?
