— Сдайте его, пожалуйста…
— Нет, — отрезал Глеб. — Я свой пистолет не отдаю кому попало, Елизавета Игоревна.
— Но правила…
— У нас другие. Пистолет будет со мной. И точка. Он на предохранителе.
Елизавета Игоревна отвела взгляд, но сразу расплылась в понимающей улыбке.
— Вы правы, господин полицейский. Следуйте за мной. Заодно скажите, к кому пожаловали…
— У меня есть пара вопросов к Конгорову Ефиму.
— Ефиму Тимуровичу. А в чем проблема? Что он совершил? — спросила Елизавета Игоревна, когда они прошли на второй этаж. Длинный коридор с текстильными бордовыми обоями и вставками из шпона пронизывали восточное крыло усадьбы. Напоминало больницу, но в дорогостоящем интерьере.
— Не могу вам сказать, Елизавета Игоревна, — уклончиво ответил Глеб, мельком осматривая открытые палаты. Каждая оказалось размером с его служебную двухкомнатную квартиру. Над убранством постарались: огромные окна с длинными светло-лиловыми шторами, обои малинового цвета, резная кровать с прозрачным балдахином. Он услышал в «палате» телевизионную передачу.
— Нравится? — спросила Елизавета Игоревна, понимая, что Глеб интуитивно исследует обстановку.
— Ничего так.
— Это место переделали под пансионат пятнадцать лет назад. Меценаты решили, что старость лучше встретить вдали от городского шума.
— У них на это есть средства.
— Это верно. А как вас зовут? Просто вы не представились. Я сегодня забегалась с пяти утра…
— Глеб Холодов, — ответил Глеб, вытаскивая удостоверение. — Сыщик из «Млечного». Расскажите мне о Ефиме Тимуровиче, пока идем…
— Конечно. Он был одним из учредителей пансионата. Усадьба Мусиных-Пушкиных не подходила. Тогда в пяти километрах от Мологи создали это прекрасное место. После смерти сына Ефим Тимурович решил вложить средства в строительство «Елимаро». Понимал, что здоровье хрупкое. После кончины жены передал свое дело преемнику, а сам неоднократно попадал в больницу. Второй инсульт выбил его из колеи. Теперь живет здесь. Под уходом специалистов…
— Сиделок?
— Они прошли шесть степеней проверок. Каждый месяц консультируются с психологами. Нервная это работа. Много власти было у наших постояльцев, пока старость не заставила перестать ходить на работу. Они привыкли командовать. Их характер покладистым не назовешь.
— Я заметил, — произнес Глеб, вспоминая старушку у входа в поместье. — Много вам платят, что вы терпите их выходки?
— Мы не живем на государственные деньги, — холодно ответила Елизавета Игоревна, проходя мимо столовой, где некоторых стариков кормили с ложечки. — Дети платят за пребывание в пансионате своих родителей.
— Не хотел вас задеть, — сухо сказал Глеб. — А насильно их тоже закрывают?
— Такое бывают, — смягчилась Елизавета Игоревна. — Как я сказала ранее, что диктаторы всех раздражают. Дети сталкиваются с этим, когда мама или папа в возрасте превращают их жизнь в ад. Власть закончилась. Они столько лет пытались ее удерживать, а теперь бессильны без сиделок. Еще и деменция с каждым месяцем забирает из бывших знаменитостей или хозяев жизни крохи личности. Они не помнят ничего. Такие находятся в другом блоке. Их приходится привязывать к кровати, чтобы не навредили себе или персоналу.
— И так каждый раз?
— Немного помогают таблетки. Я сталкивалась с таким заболеванием, когда проходила стажировку в доме престарелых. Их мозг разрушен и начинает деградировать… К сожалению…
— Мы ушли от темы, — заметил Глеб. Из комнаты слева шел горячий пар, а дверь с табличкой «Ванна» была распахнута. Оттуда доносилось старушечье пение. Елизавета захлопнула дверь:
— Ее моют. Бывшая оперная певица…
— Ясно. Мы скоро придем?
— Уже. Давайте так: поговорим о нем после того, как вы его увидите.
Они остановились у дубовой двери с номером «228».
— Вы пойдете со мной? — спросил Глеб.
— Да. Но вы разочаруетесь… — Она надавила на ручку. — Смотрите сами.
Перед ним предстала просторная комната в светлых тонах с дубовыми шкафами. Впечатляющая библиотека, где книги стояли ровным строем в твердых переплетах. Застеленная кровать находилась у окна. На подносе лежала еда: каша и яичница. Нетронутый завтрак дымился, пока сиделка читала прикованному к креслу седому старику с потухшим взглядом у камина. Одетый в шелковую пижаму мужчина, казалось, не реагировал на историю из книги.
— Твою мать, — вырвалось у Глеба под понимающий взгляд Елизаветы Игоревны. — И давно он такой?
— Второй инсульт сделал его овощем. К сожалению…
— Разговора не выйдет…
— Если бы я это сказала на посту, то вы бы не поверили, — мягко объяснила Елизавета Игоревна.
Глеб подошел поближе, чтобы убедиться в его состоянии. Скрученные пальцы дрожали при тяжелом шаге Глеба. Нет сомнений, что перед ним поверженный болезнью человек. Как правильно написали в списке: «Недееспособный».
Открытое окно с морозным воздухом не смогло перебить запах старости, перемешанный с лекарствами.
— Поговорим? — спросила Елизавета Игоревна.
— Пойдемте, — согласился Глеб.
Они вышли в коридор. Рядом проходили постояльцы, и с удивлением смотрели на полицейского.
