— Я не хочу к вам ехать!
— Мысль о том, чтобы с нами жить, так ужасна?
Ли уловил в отцовском голосе что-то очень горькое, как будто тот силой пытался пропихнуть ему в рот листок алое и заставить проглотить, мол, смотри-ка, сын, мы тоже настоящие живые люди, у нас тоже чувства есть. Но Ли плевать хотел на их чувства, а настоящими родители уже быть для него не смогут, тю-тю, поезд ушел, пароход уплыл с причала.
«Я что угодно сделаю, но к ним не поеду! Тогда не поехал и сейчас Крис не оставлю, сейчас — тем более».
Но исходить криком, выдавать ультразвуковые вопли, биться головой о стену, расцарапывать себе лицо — такая манипуляция второй раз не сработает, да и вырос он уже из детских припадков. Тут нужно что-то другое, лучше всего похныкать немного, а, главное, дать им то, чего они хотят, черт с ними, пусть воображают, что его одолели, и все это послужит ему уроком…
Он закрыл глаза, вдохнул глубоко-глубоко, опускаясь на дно за своей утонувшей размеренной рассудительностью, зажал ее в кулаке и поплыл наверх.
— Эта мысль вовсе не ужасна для меня, папа. Не стоит так плохо обо мне думать, — заговорил Ли, неспешно растягивая слова. Он прекратил нарезать по комнате круги, уселся на кровати и начал слегка раскачиваться, чтобы быстрее успокоиться: — Я просто не хочу бросать все, что у меня здесь есть, школу, учителей, друзей, свою новую девушку, она така-а-ая классная… У меня своя жизнь, папа, уверен, что ты понимаешь, как сложно мне будет начинать заново в незнакомом месте, тем более, это продлится всего пару месяцев, а потом вы опять переедете куда-нибудь, в Париж, в Торонто, в Арабские Эмираты…
Он раскачивался из стороны в сторону маятником в замедленной съемке, и его голос качался вместе с ним. Люди поддаются гипнозу, потому что хотят в него верить.
— А как переезд повлияет на мои занятия? Другая программа, другие задания, другой подход, и неизвестно еще, насколько хороший. Что если в новой школе окажется слабый уровень обучения? Не хотелось бы скатиться вниз.
Отец завороженно слушал.
— И наконец, здесь я здоров и бодр, а в жарком, влажном, душном климате у меня наверняка возобновятся головные боли. Или того хуже, — он сделал многозначительную паузу. — Вдруг будет новый приступ, а? Я не могу гарантировать стабильность своего состояния в стрессовой ситуации. Я перемен не выдержу. Уверен, что в Гонконге меня снова накроет.
И финальный ход.
— Прости, что я на вас с мамой накричал. Вы меня резко разбудили, я и сорвался, понимаю, некрасиво вышло, мне очень стыдно.
Он остановился, чтобы перевести дыхание, и расплылся в широкой улыбке, слыша размеренное дыхание отца. Тот дышал с ним в такт. Удалось!
— И я обязательно вернусь к доктору Льюису, — заключил Ли громче и четче, выделяя фразу решительным росчерком. — Обещаю, даю честное слово. Верь мне.
«Я Доктор», — едва не добавил он фразу из сериала и закусил губу, чтобы не прыснуть.
Тонкий голосок гадко хихикнул в его голове, но Ли его почти не расслышал.
Получив благословение на то, чтобы остаться, заверив родителей в вечной любви, преданности и трехразовом питании, он отключил телефон и рухнул на подушку, захлебываясь смехом:
— Боже, какие идиоты! Поверить не могу.
Проклятый разговор продолжался слишком долго, пора было собираться в школу. Но вставать ужасно не хотелось, и он с удовольствием потянулся, сладко зевнул, закутался в одеяло и остался нежиться в постели, в теплом защитном коконе из своих мыслей и воспоминаний о недавней ночи, в мечтах о будущих ночах.
Ехать никуда не придется, он останется в доме один, но не будет при этом одинок.
— Я никому не позволю нас разлучить, — поклялся он, ласково проведя рукой по высохшему, почти не различимому пятну на простыне, но он различал его, различал… — Никому.
2
— Устраивайся удобнее, — предложил очень вежливый человек очень доброжелательным тоном, указывая на глубокое кресло, — можешь забраться с ногами, если хочешь.
Ли хотелось, но он уселся на самом краешке с настороженностью зверя в засаде и держал спину так прямо, как будто она была закована в гипсовый корсет.
Вольготно разваливаться в этом кресле, перед этим пристально разглядывавшим его человеком было ни в коем случае нельзя.
Капкан захлопнется.
Разыгрывая скуку, Ли изучал обстановку: обои цвета яичной скорлупы, литографии в лаконичных рамах, дипломы и сертификаты, набор пестрых клякс, оказавшийся репродукцией морского пейзажа, толстые тома на книжных полках. И ни одной личной фотографии. Естественно. Мозгоправы всегда скрывают свою личную жизнь. Они должны казаться существами высшего порядка, которые даже в туалет не ходят. Жен, детей и родителей у них нет. А размножаются они от пыли, забившейся между страниц томов Фрейда, Юнга и Маслоу.
Они не рассказывают о себе ничего. Ты должен рассказывать им о себе все.
