— Когда говорят об истинности бытия, продолжают держаться за Аристотеля, удивительно, как мало удалось сказать со времен античности, после Марка Аврелия какого-нибудь. Но постмодернизм начинает переваривать сам себя, как голодный желудок, вот возникает что? Искажение, маскировка, подлог, а все Уроборос — змей заглатывает собственный хвост, — его речь становится все быстрее, словно пущенная на ускоренную перемотку, он перестает делать паузы между словами, его взгляд стекленеет, теряя осмысленность, и слова выстреливают в странном порядке, в котором их выстраивает болезнь: — Тянет к классике, невольно. Античность что есть? Поэзия. Физическая реальность и чистое пустое притяжение, вечность и беспредельность пустоты, упорядоченность в сгустке хаоса, базис основания материи, где бытие и небытие тождественны, четвертый том «Физики»: «
— Ли! — доктор Льюис предупреждающе вскидывает руку. — Хватит!
Имя всегда действует отрезвляюще, как пощечина, останавливающая поток речи, которая в любой момент может стать бессвязной.
— «И дыхание», — успевает сказать пациент. — Дыхание бытия…
То, что он делает, — почти гипноз.
Слушать его тяжело, он давит словами, но и завораживает ими, заставляя себе внимать.
Его тело безвольно развалилось в мягком продавленном кресле, но разум парит в неведомых вершинах и рождает идеи, определяющие существование остальных людей, обычных, нормальных, но и не способных на бросок за пределы. Наверное, это частный случай величия, и доктор в который раз осознает с трепетом первооткрывателя и с ужасом свидетеля катастрофы: «Этот парень — другой».
Быть может, он действительно гений. Или просто очень умен и начитан по самые уши. Как бы то ни было, болезнь свила в его блестящих мозгах гнездо. Его разум расколот. Японцы так и называют его недуг: «Seishin-bunretsu-byo». Раскол разума.
Шизофрения.
Задача доктора — помогать ему не утонуть.
— Вернемся от работы к твоей жизни, — велит Льюис. — Что происходит в ней?
Ли смотрит на него взглядом настороженного пятнадцатилетнего подростка, инстинктивно воюющего с любым взрослым. Его эмоциональное развитие по-прежнему отстает от интеллектуального лет на десять. Со временем разрыв лишь увеличится.
— Хотите узнать, продолжаю ли я ее видеть, да? — он натянуто улыбается. — Я неплохо вас изучил. Вы становитесь все прозрачнее, Дэвид. Ваш коричневый цвет блекнет. Все цвета блекнут. Способность к синестезии я потерял по дороге. Даже жалею об этом, — он вздыхает: — Давайте, спрашивайте «о моей жизни»: «Когда ты последний раз видел Крис»?
— По-твоему, я лишь хотел узнать, продолжаются ли твои галлюцинации?
— Не оскорбляйте моего интеллекта своими дурацкими играми. Я прекрасно знаю, что вас во мне интересует! Моя шиза — занимательный объект для наблюдения. Я ваша бактерия под микроскопом.
— Это совсем не так. Ты действительно мне дорог.
— Да-да, вы любите меня, как родного сына, святой Дэвид.
Как много лет назад, они скрещивают взгляды, и ненадолго в глазах Ли вспыхивает прежний азарт, предвкушение борьбы от противостояния воль.
Но тайны больше не существует, она давно раскрыта, подробно разобрана в документах, запротоколирована и помещена под контроль. Больше нет повода для интеллектуальной дуэли и пряток.
Азарт угасает. Ли сидит, вяло уронив руки на колени и уставившись в одну точку с туповато-угрюмым видом. Парадоксальным образом иногда он выглядит слабоумным.
— Значит, Крис опять тебе является? — спрашивает Льюис.
— Разве она мне еще нужна? Мне уже не пятнадцать, доктор. Необходимость в воображаемой девушке отпала. Больше не нужно самому себе отдрачивать, фантазируя, что это делает чужая рука. Теперь этим есть, кому заняться. И за деньги и просто так.
— Я знаю, — кивает Льюис, — но также я знаю, что дело не в этом. И никогда не было в этом.
Но Ли словно не слышит его и, сменив позу, начинает рассказывать о том, как был вчера в модном баре, подцепил девицу и отправился к ней домой, ему не понравилось, было скучно, поэтому он вернулся обратно, барменша делала коктейли с оригинальным сочетанием ингредиентов, завораживающе перетекающих один в другой, один в другой, один в другой, словно яркие невысохшие краски стекали по холсту, ему понравилось, он вдохновился и затащил барменшу в туалет, чтобы она на другом материале продемонстрировала ловкость рук.
— Надо сказать, с коктейлями у нее получалось лучше, — завершает Ли свою историю и улыбается, сладко-сладко. — О, ну бросьте изображать невозмутимость! Я знаю, что вас шокировал. Покажите мне ярость обывателя.
— Меня удивляет, что ты пил, — доктор неодобрительно поджимает губы.
Ли хихикает, как мальчишка, довольный своей шалостью:
