Размахнулся и бросил коробку в стену. Не открыть. Нет, нельзя сдаваться. Встал, собрал последние силы, взял ружье и стал бить прикладом по замку. Один удар, второй, третий, четвертый…
Не знаю, через сколько я проснулся. Мне приснилось, что я попал в ад. Там было хорошо, потому что никто не заставлял меня писать тонны тупых текстов.
Пробуждение было вдвойне неприятным – у меня, кажется, болело все. Нос заложило, голова трещала, ныло плечо, боль в шее, ногах, спине. С трудом поднялся, посмотрел на часы. 31 минута 15 секунд. Этот час можно считать потерянным, в таком состоянии я ничего не напишу. Как же плохо. Когда-то я читал «Коллекционера» Джона Фаулза. Через сколько девушка-пленница серьезно заболела? Месяц, два, год? Не помню. Мне стало жутко плохо то ли на четвертый, то ли на пятый день.
– Сколько дней я здесь?
За ней ухаживали, ее в каком-то смысле любили, а меня посадил сюда сумасшедший, считающий себя роботом.
Вода! На столе бутылка с водой. Быстро снял крышку, вода… Выпил за один раз, как же вкусно.
– Спасибо.
Вода придала сил. Осмотрелся. Потолок совсем низкий, мне приходится немного нагибаться, чтобы не касаться его головой.
Очевидно, я уснул и проспал черт знает сколько. До того, как уснуть, был в другой комнате, но сейчас дверь снова заперта. Подошел, попытался открыть, нет. Кто-то принес сюда воду. Где коробка? Где эта штука с ключом внутри? Не нашел. Ее забрали, но зачем, мне ведь и так ее не открыть.
Кто говорил со мной вчера? Неужели это и правда был какой-то искусственный интеллект? Не похоже. Общался он, словно банковский клерк, превратившийся в полного недоумка после свалившегося на его голову наследства. Он назвал меня ничтожеством? Смешно.
– Сам ты ничтожество.
Кто ты вообще такой? Какой-то маньяк посадил меня сюда и затеял нелепую игру. Но как он написал столько текстов? Нужно быть сумасшедшим, чтобы сделать такое. Да и возможно ли это? Сколько времени уйдет на то, чтобы переписать восемь миллионов знаков? Нет, это все-таки не человек.
Значит, он не выпустит меня, пока я не напишу какую-то ерунду. Творец? Он хочет, чтобы я стал творцом? Или как он там выразился? Создателем?
– Что за бред.
Выругался. Сколько осталось знаков? 900 тысяч? Шансов выжить, похоже, совсем немного.
– Значит, ты хочешь, чтобы я стал другим, да?
Громко, с переходом на крик.
Какой бред. Полный бред. Как меня это достало.
В левую руку взял пустую консервную банку, в правую канцелярский нож.
– Хочешь, чтобы стал другим? Пожалуйста, я могу это устроить.
Каким меня запомнят? Кто я такой? Сам себе не могу дать определение, что уж говорить о других. Запомнит ли меня наша кадровичка Алла Евгеньевна, кабинет которой расположен сразу при входе в редакцию, а дверь всегда открыта? Запомнит ли корректор Нина Эдуардовна? Запомнит ли бильд-редактор Петя, бегающий курить каждые 15 минут? Что они скажут обо мне? Что говорят теперь, когда меня нет?
Где этот? Куда этот пропал? А какой такой этот? Ни с кем особо не общался, ничем не запомнился, даже на корпоративах вел себя прилично. У кого-то есть характер, образ, случаи, громкие интервью и репортажи, а что у меня? Только усы. Сейчас, наверное, так и спрашивают в редакции: где этот усатый, куда пропал этот усатый?
Не таким я хочу запомниться. Смотрю в свое отражение в крышке консервной банки. Странное изображение, но усы видно очень четко. Вот он я. Сколько не брился? Сколько ношу эти дурацкие усы? Даже не знаю, очень давно, лет семь где-то. Аккуратно выстригаю.
Не нужны мне эти усы. Будет новый Матвей Колесников, непонятно какой, но не такой, как раньше.
– И это я не для тебя, для себя.
Сказал в пустоту. Надеюсь, этот маньяк прослушивает пустоту.
– Пошел ты.
Канцелярский нож оказался достаточно тупым. Больно, но нельзя останавливаться.
– Пошел ты.
Вместе с усами срезал часть кожи. Кровь потекла в рот, почувствовал ее железный вкус.
– Пошел ты.
Не закричал даже, зарычал. В ярости стал бить кулаком по печатной машинке.
– Пошел ты, пошел ты, пошел ты.
Сел на пол, обхватил голову руками, стал раскачиваться.
Чем я занимался в своей жизни? В садике не любил манку, радовался, когда давали запеканку с разбавленной сгущенкой. В школе был нелюдим, надо мной даже не издевались, потому что я ничем не выделялся – ни прыщами, ни маленьким ростом, ни толщиной, ни умом. Просто ходил в школу, делал уроки. Считал, что хорошо пишу, придумывал в голове рассказы, но как-то не решался записать. Кроме меня только в Петербурге найдется тысяч пять таких выдумщиков, и все они лучше. Да кто я такой, чтобы быть писателем?
Так я тогда думал. Это сейчас я понимаю, что любой сантехник гораздо лучше писателя. Сантехник останавливает поток из канализации, а писатель этот поток создает. Я видел несколько писателей в своей жизни, и все они были мерзкие, высокомерные, хотя написали какую-то чушь, которую прочитали сто человек, и то из вежливости.
– Ты хочешь, чтобы я был похож на этих придурков-писателей?
