Мне бы в небо полностью

Вечером в гараже не горит свет, не считая оплывшей свечи, которая освещает недавний квартальный отчет. Если верить цифрам, мир принадлежит ему. Его продукция доминирует на рынке. Его имя стало синонимом гениальности, качества и дополнительных ресурсов на основе спроса. Он может сейчас же бросить все, выйти наружу и услышать бурные приветствия — ему навеки гарантированы богатство и влияние. Гараж выполнил свою функцию инкубатора для замыслов, которые некогда повсюду отвергали и высмеивали; разумеется, он может сделать из него музей, где будет восхваляться непрерывное преобразующее движение ума, действующего в полном согласии с профессиональными качествами. Но, как только М. поднимается и шагает к выходу, что-то его отвлекает — чистый белый листок, который лежит на верстаке рядом с инструментами. Его пустота взывает о наброске, диаграмме, пометке, бездумном рисунке. Сквозь дверь М. слышит, как собравшиеся поклонники умоляют его наконец показаться, но, хоть он и бесконечно привязан к своим друзьям, чья бескорыстная помощь не позволила ему погибнуть, он после короткого размышления также понимает, что работа не завершена. Он берет карандаш…

Первое, что я делаю в Денвере, — звоню Дуайту. Он отвечает после первого же гудка. Это развеивает мои иллюзии. Я-то воображал Дуайта склонившимся над больным писателем — но, судя по всему, он один и ничем не занят. На заднем плане слышны возгласы и плеск. Бассейн. Ассистент Дуайта уверял, что у шефа срочная командировка, но, похоже, мой издатель снова удрал играть в гольф.

— Я еду, — говорю я. — Со мной сестра. Трудно объяснить. Наш рейс отменили, пришлось лететь другим, но мы, полагаю, без труда успеем к ужину.

— Где поселитесь?

— Думаю, нигде. Мне нужно будет отправить ее обратно в Миннесоту, а самому завтра быть в Лас-Вегасе. Конференция. Возможно, я просто вылечу туда пораньше.

— Книга чудесна.

— Вы получили? Прочли? Не только конспект? А я и не думал, что ее можно законспектировать. Это, скорее, гештальт. Я правильно говорю? Гештальт?

— Передо мной лежит контракт. Предложение. Мы обсудим сумму и условия. Вот максимум, что я могу сделать. Нужна только ваша подпись.

— И я готов ее поставить.

— Как только побеседуем. В рукописи есть кое-какие шероховатости. Пришлось слегка поработать ножницами…

— Она не слишком коротка для этого?

— Огромное количество наших книг вообще издают в форме пересказа. Слышали о журнале «Экзекьютив аутлайн»? Они берут шесть-семь книг, срезают все лишнее и посылают в комплекте подписчикам, у которых нет времени на всякую ерунду.

У меня подергивается веко. Зуб, с которого слетела коронка, ноет и гудит. Я буквально чувствую, как он гниет.

— Когда конкретно вы приедете? — спрашивает Дуайт. — Вообще-то я уже выписался из отеля и в семь часов лечу в Солт-Лейк-Сити.

— В Солт-Лейк-Сити? Невероятно. Я только что оттуда. Вылетел час назад.

— Увы. Мы могли бы там встретиться. Жаль, что я не знал. Погодите минутку, официант принес мой чай…

Трамвайчик, которого мы с Джулией ждем, с грохотом вкатывает на площадку. Дверь открывается, и толпа пешеходов несется мимо нас к эскалаторам.

— Бингам?

— Если я хочу успеть на рейс, то должен бежать, — говорю я. — Наш самолет — за два терминала отсюда. Какое-то безумие. А что это у вас за внезапное мероприятие в Юте?

— Теннисный матч. Прошу прощения. Нельзя было отменить. Вы говорите, что возвращаетесь вечером? Давайте-ка подумаем…

— Я не хочу думать, я хочу вас видеть. Ну вот, наш трамвайчик только что ушел. Потрясающе, — обернувшись к Джулии, я закатываю глаза; она шепчет: «Что?» — и крепче сжимает пакет с мягкими игрушками, которые непонятно зачем приобрела в магазине на верхнем этаже. Сестре становится не по себе, если она проведет хотя бы час, ничего не купив. Впрочем, я бы предпочел, чтобы она их выкинула, — не люблю мягкие игрушки.