В тюрьмах дум своих, в сцепленьи зданий-склепов, слов-могилПозабыли о теченьи Чисел, Вечности, Светил.Но качнулось коромысло золотое в Небесах,Мысли Неба, Звезды-Числа, брызнув, светят здесь в словах.Здесь мои избрали строки, пали в мой журчащий стих,Чтоб звенели в нём намёки всех колодцев неземных[Бальмонт 2010, 2: 111][216].Попутно отмечу еще один релевантный прецедент интересующего нас соединения чисел с коромыслами, одновременно сюжетного и рифменного, – «Созвездия» (1908) Максимилиана Волошина. Это стихотворение восходит к Гете, на что указывает его эпиграф, ср.:
Так силы небесные нисходят и всходят, простирая друг другу золотые бадьи.
ГётеЗвенят Весы и клонят коромысла.Нисходит вниз, возносится бадья…Часы идут, сменяя в небе числа,Пути миров чертя вкруг остия.Струится ночь. Журчит и плачет влага.Ладья скользит вдоль тёмных берегов <…>Все имена, все славы, все победыСплетались там в мерцаниях огней.Над головой жемчужной АндромедыЧертил круги сверкающий Персей[Волошин 2003: 115–116].В рамках заданной Бальмонтом и Волошиным парадигмы в недозарифмованных хлебниковских «Числах» числа и коромысла образуют одну из трех рифменных пар. Кроме того, пляской коромысла, наряду с другими символистскими образами – в частности, качелями, поэт придал своему закону времени художественное обличье: пляска коромысла вторит движению хребта вселенной как управляемая теми же числовыми ритмами. При этом коромысло можно понимать трояко[217]. Если это утварь’[218], то тогда оно не только имеет конфигурацию, близкую к хребту, но также соотносится с ним метонимически. Если же это ‘стрекоза’[219], то тогда изоморфность с хребтом пропадает, однако взамен появляется отсылка к бальмонтовскому «Коромыслу» – кстати, повлиявшему на хлебниковское «Зверь + число» (1915): Когда мерцает в дыме сел / Сверкнувший синим коромысел /<…>// Огляните чисел лом. / Ведь уже трепещет буря, / Полупоймана числом [ХлТ: 100][220]. При интерпретации коромысла в звездном коде интертекстуальная привязка к Бальмонту тоже сохраняется, а кроме того, появляется привязка к Волошину. Возможно и четвертое прочтение коромысла, при котором все три его предметные референции (с привязанными к ним бальмонтовскими интертекстами) оказываются наложенными друг на друга.
Еще одним претекстом «Чисел» Хлебникова можно считать бальмонтовские «Числа» (сб. «Зарево зорь», π. 1912[221]), с нумерацией в пределах 10:
Ты знаешь: 8 есть числоТого, чье имя – Вечность.Направь ладью, возьми весло,Путь чисел – бесконечность.Лик чисел – звездный небосвод,Там числа в звездной пляске.Растет их многозвездный счет,Заданью нет развязки.Задача чисел – тайну плесть,Сквозную сложность сеток.И 2, и 3, и 5, и 6Суть вехи для отметок.В веках раскинутое 7,Во все концы 4,Ведут к рассвету через темь,К углам устоя в мире.Сложи – и 8 пред тобойЯвляет лик змеиный,Как дух в пустыне голубой,Над нашей дольней глиной.Из глины – красный лик, Адам,Двоякий образ – Ева.Весь Мир есть сад, что отдан нам,Направо и налево.И восьмииногий нам паук,Чтоб лик явить загадок,Из паутины создал круг,Весь полный тонких радуг[Бальмонт 1912: 130–131].Общими для двух поэтов являются: змеиная образность; тайна, сопровождающая число; и рифма числа: коромысло.
