Настоящая глава посвящена тому, как поэты, пережившие Велимира Хлебникова, в стихах продолжали вести с ним нумерологические диалоги. Первый по времени образец такого дискурса – эпитафия Сергея Городецкого «Велимиру Хлебникову» (1925, п. 1925):
За взлетом розовых фламинго,За синью рисовых полейВсе дальше Персия манилаРуками старых миндалей.И он ушел, пытливо-косный,Как мысли в заумь, заверставНасмешку глаз – в ржаные космы,Осанку денди – в два холста.Томился синий сумрак высью,В удушье роз заглох простор,Когда ко мне он ловкой рысьюПеремахнул через забор.На подоконник сел. Молчали.Быть может, час, быть может, миг.А в звездах знаки слов качались,Еще не понятых людьми.Прорежет воздух криком птичьим,И снова шорох моря нем.А мы ушли в косноязычьеФилологических проблем.Вопрос был в том, вздымать ли корни,Иль можно так же суффикс гнутьИ Велимир, быка упорней,Тянулся в звуковую муть.Ч – череп, чаша, черевики.В – ветер, вьюга, верея.Вмещался зверь и ум великийВ его лохматые края.Заря лимонно-рыжим шелкомНад бархатной вспахнулась тьмой,Когда в луче он скрылся колком,Все рассказав – и все ж немой.И лист его, в былом пожухлый,Передо мной давно лежит.Круглеют бисерные буквыИ сумрачные чертежи.Урус-дервиш, поэт-бродягаПо странам мысли и земли!Как без тебя в поэтах наго!Как нагло звук твой расплели!Ты умер смертью всех бездомных.Ты, предземшара, в шар свой взят.И клочья дум твоих огромных,Как листья, по свету летят.Но почему не быть в изъяне!Когда-нибудь в будой людьбеРодятся все же будетлянеИ возвратят тебя в себе[Городецкий 1974: 382–383].Перед нами – классическая эпитафия, с воспоминаниями о реально случившемся эпизоде и похвалами ушедшему. Ее «изюминкой» являются сциентистский дискурс и – шире – та терминология, которой пользовался ее адресат. Городецкий касается, прямо или косвенно, трех главных аспектов хлебниковской нумерологии – арифметического, геометрического и жизнетворческого. Его обращение с чужим – нумерологическим – словарем и стилистикой производит впечатление неудачного: он с ними не справляется, а его стихотворение в целом выглядит небрежно написанным, несколько раздутым и полным общих мест о Хлебникове.
По всем перечисленным параметрам его противоположностью можно считать восьмистишие Осипа Мандельштама 1933 года. Оно восхитительно и лаконичным слогом, и герметизмом, и тончайшей словесной выделкой включая виртуозное обыгрывание нумерологических словечек:
Скажи мне, чертежник пустыни,Арабских [вар.: сыпучих. – Л. П.] песков геометр,Ужели безудержность линийСильнее, чем дующий ветр?– Меня не касается трепетЕго иудейских забот —Он опыт из лепета лепитИ лепет из опыта пьет… [1: 187][351].Над его разгадкой мандельштамоведческая мысль бьется вот уже несколько десятилетий. Дальше я изложу свое видение этого текста – как нумерологического диалога Мандельштама с Хлебниковым о ветре.
<p>1. Существующие прочтения, или кто есть кто в «Скажи мне, чертежник пустыни…»</p>Хлебниковский интертекстуальный слой в рассматриваемом восьмистишии был замечен хлебниковедом В. П. Григорьевым. Его догадка так и не перешагнула через междисциплинарные границы: в недавно републикованной работе мандельштамоведа Л. М. Видгофа[352] о «Скажи мне…» приведено все, что было о нем написано за вычетом «хлебниковизмов».
