— Вы знаете кто, Нюра Колодкина? У Шекспира помимо «Ромео и Джульетты» есть ещё много хороших вещей. Которые можно ставить на сцене. Есть «Отелло» там, есть «Всё хорошо, что хорошо кончается», «Сон в летнюю ночь», «Два гасконца»…
— Веронца, — поправила Агата.
— А?
— «Два веронца», а не гасконца.
— Так, а ты-то что предлагал? — напомнила Тамара.
— «Ромео и Джульетту», — поняв, что попал впросак, Костя закрылся, скрестив руки на груди, и махнул на спор со словами: — Ай, всё, отстаньте!
Ребята тихонько прыснули.
— Тогда давайте набросаем, что можно сыграть, — Света достала из небольшой сумки, висящей при ней, тетрадь, открыла её и извлекла запертую в тетрадной пружинке ручку. Открыла колпачок зубами и на чистом листе написала:
— Ну как пробный вариант, — объяснила она ребятам. — Дайте-ка я куда-нибудь усядусь…
Как только это произошло, вокруг неё тут же собрались все.
— Что ещё можно? Накидывайте всё, что в голову приходит.
— Давайте сыграем «Яму» Куприна.
— Костя, ты что, совсем поехал?
— А что такого?
— Да ничего, как мы её играть будем?
— Может быть, что-нибудь из Шекспира?
— Тогда можно «Как вам это понравится?» или «Отелло»…
— Запишу оба.
— «Как вам это понравится» клёво звучит. Кто-нибудь её читал?
— Нюра… Она всё читала.
— Я только немного… И плохо помню сюжет.
— Там немало актёров нужно…
— Ну кто-то может сыграть и по две роли, нет?
— Это дополнительный текст учить…
— Ой ну да действительно, какой-то там текст!.. Ты, Костя Соломин, совсем обленился!
— Думайте ещё, ребят. Что кроме этого?
— «Снегурочку» какую-нибудь дурацкую.
— Ага, к Новому году как раз успеем…
Они спорили и записывали до самого вечера, и в конце концов остановились на Шекспире. Ставить «Ромео и Джульетту» не хотелось никому: Костя Соломин ни за что не желал играть женские роли, которые ему навязывала Нюра, а Серёжа и вовсе морщился так, будто именно эта пьеса была ему до крайности противна. В конце концов, сошлись на том, чтобы поставить в качестве первого спектакля «Как вам это понравится». Про себя Тамара подумала, что, что бы там ни было внутри этого названия, — оно отлично отражает хорошее начало деятельности Стаккато.
…Домой под вечер она вернулась в приподнятом настроении. Почти что забыв про существование Стикера, шагала вперёд, думая о том, сможет ли она кого-нибудь сыграть в спектакле, а если не сможет — то что вообще будет делать. Ей было так радостно, что даже боль в коленях отступала.
— Я дома! — возвестила она, закрывая за собой дверь на защёлку.
Разувшись, Тамара прошла в свою комнату и, стоило ей сесть на кровать, как колени пронзила сильная боль. Настолько сильная, что дыхание перехватило, а на глаза навернулись слёзы. Закусив губу от бессилия, Тамара схватила правое колено пальцами. По ноге прошла ощутимая дрожь.
Это был первый раз, когда ноги открыто против неё взбунтовались.
— Ты перестаралась, — вынес врач короткий вердикт, когда Тамара сидела у него следующим днём.
Ехать к нему пришлось с самого утра, потому что боль в коленях была невыносимой. Мама отпросилась с работы и вызвала ей такси. Осмотры, ожидание и долгожданный укол обезболивающего по какой-то причине заняли почти половину дня.
Её терапевта звали Вениамин Никитович. Про себя Тамара сокращала его до простого «Веник». Потому что по характеру он был точь-в-точь старый деревенский веник — словно соломенный, жёсткий и колкий. Ещё и пахло от него всегда чем-то травяным.
— Ты что, скакала что ли? Тебе же сказали — ни-ни!
— Да не скакала я… — вздохнула Тамара горестно, водя рукоятью Стикера вверх и вниз по дуге. — Просто много ходила…
—
Он недовольно поглядел на маму, сидящую здесь же.
— А вы почему не проконтролировали, что ваша дочь себя калечит?
— А мы,
— Театральный клуб? — поднял брови Веник. — Это, конечно, здорово, но с такими-то ногами…
— А мы ей говорили — пожалей себя. Нет, упёрлась, говорит, именно туда хочу.
— Вот что, Тамарочка: ты это дело брось, — сказал Веник, доверительно склонившись к ней. — Найди себе занятие по силам: крестиком там вышивай, в караоке пой. Сцена-то дело такое — там двигаться много надо…
Каждое из его слов тяжёлой подушкой опускалось на Тамарины плечи. Возразить Венику она не могла — потому что, как ни крути, он был врач, и он был прав. И правота эта добавляла к весу на плечах по несколько килограмм.
— …а ты себя пожалей, иначе совсем без ног останешься. На коляске инвалидной хочешь ездить? Потом когда-нибудь — может и сможешь играть, а сейчас — никаких театральных клубов, ясно? Вы, мама, проконтролируйте. И вообще вам бы желательно перейти на домашнее обучение…
— Что я, инвалид что ли какой… — попыталась возразить Тамара.
— Да! — с нажимом произнесли хором мама и Веник.
