— Так что я… типа, нашёл золотую середину. В людей не стреляю, но и паинькой не сижу. Чела внутри нужно чем-то кормить. Он голоден, если долгое время что-то не портит и не ломает.
— Но что, если этот «чел» внутри — это та самая тварь, а вовсе не ты? — предположила Тамара.
Ромка равнодушно посмотрел на неё, потоптался на месте, немного попрыгал: было прохладно. Вдалеке показались приближающиеся фары ещё одного троллейбуса.
— Хер знает. В общем, спасибо, что составила компанию. Но это был единственный раз. Мне друзья не нужны, а ты… выглядишь слишком нормальной для меня.
— Предпочитаешь двуногих?
— Не прибедняйся, Многоножка. Я о другом.
Троллейбус — тот, что был нужен, чтобы доехать до дома — подъехал и учтиво раскрыл двери. Тамара зашла внутрь, быстро бухнувшись на свободное место, и только когда двери закрылись и троллейбус двинулся с места, поняла, что Ромка остался где-то снаружи.
На часах было 22:07. Родители в соседней комнате готовились ко сну. Тамара же встала посреди своей комнаты, спиной к двери и лицом — к окну. Выключила свет. Выпрямила спину. Подняла голову. Закрыла глаза.
Закрывать глаза в темноте было легче, потому что свет лампы не пытался заглянуть под сомкнутые веки. Единственными её зрителями сейчас был молчаливый Мята, сидящий на кресле у компьютера, и ещё более молчаливый Стикер, всегда сомневающийся в том, что у неё что-то получится.
— Я… не хочу быть палачом твоим, — она начала медленно, неуверенно, будто бы отводя глаза в сторону (при этом глаза её были закрыты). — Я от тебя бегу, чтоб не заставить… тебя страдать, — она подняла невидимый взгляд на человека по имени Сильвий, стоящего перед ней. — Ты говоришь, что я ношу в глазах убийство! Это мило… Да и весьма правдоподобно — дать название «убийц», тиранов лютых — глазам, нежнейшей и слабейшей вещи, которая пугливо дверь свою — для атомов малейших закрывает! — она запнулась, но еле слышно кашлянула и продолжила, всё усиливая напор. — От всей души я на тебя взгляну — с суровостью, и если могут ранить мои глаза — то пусть они тебя убьют!..
Уже в четвёртый раз за вечер проговаривая заученный текст с закрытыми глазами, она подняла руку вверх в красивом жесте (она иногда видела такой в кино).
— Где рана та, которую глазами я нанесла тебе?! Коли себя ты маленькой булавкою царапнешь, — царапина останется видна. Коль к тростнику рукою прислонишься — след на руке на несколько минут останется, — она сделала глубокий вдох, потому что на последних фразах чаще всего запиналась, и заставляла себя повторять всю реплику заново. Понизила голос, и сказала убийственно-спокойно: — Но ни малейшей раны. Мои глаза. Тебе не нанесли. И я вполне уверена, что силы боль причинить… нет ни в каких глазах.
Мята смотрел на неё внимательно, даже не отважившись свернуться перед ней в клубок и уснуть. Тамаре казалось, что, будь у него ладони — он бы похлопал. Но на всякий случай она мысленно нарисовала перед собой аплодирующую публику.
— Спасибо, спасибо, — она делано положила руку на грудь и несколько раз поклонилась в разные стороны, — спасибо, мне очень приятно…
«Это была только первая реплика…» — напомнил Стикер.
— Заткнись. Дай порадоваться хоть немного. У меня получилось!
«Ага, с какой попытки? С пятисотой?»
— Пускай, и с пятисотой! Значит, с миллионной у меня точно получится всё остальное!
«Невероятно, и у этого человека четвёрка по алгебре…»
День, когда должен был состояться их первый спектакль в Доме Культуры, неуклонно приближался. Тамара разрывалась между уроками в школе и репетициями в «Стаккато», отдавая всякое предпочтение последним. Уже смирившись с тем, что будет играть роль пастушки Фебы, у которой не так много реплик и беготни по сцене, она активно вживалась в её образ, и чем активнее — тем хуже его себе представляла.
Они репетировали между занятиями, которые проводила Света. Несмотря на то, что она регулярно напоминала им, что она — не гуру, который нужен клубу, кое-что она всё-таки знала из своей практики с отцом, поэтому давала «стаккатовцам» ускоренные уроки актёрского мастерства.
— Мой папа всегда говорил: представить мало — нужно стать, — рассказывала Света. — Вам мало представить, что вы Розалинда или Сильвий, или кто бы то ни было — вы должны на время стать им, чтобы зритель поверил вам. И в то же время сохранить собственное лицо… Ксюха, твою за ногу, оставь в покое чёртов рояль!
— Это же пианино!
— Не нам решать, кем оно хочет быть!
Тамара выполнила своё ей обещание, и в тот же вечер, как пообещала, написала на страницу Саше Солнышеву. Он прочитал сообщение спустя три дня, но ничего не ответил. Тамара ещё какое-то время писала ему, но все её попытки остались безответными.
Пока в один день Саша Солнышев сам не заявился на порог.
Его худое лицо было настолько серым, скучным и равнодушным, что никак не вязалось с яркой и светлой фамилией. И смотрел, и говорил Солнышев всегда так, будто всё вокруг казалось ему смертельно скучным. Из-за этого, как только он появился, Серёжа, Костя и Нюра, сморщившись, молчаливо отстранились.
