— Спектакли ставите? — спросил Солнышев холодно. Он был коротко подстрижен и одет во всё чёрное. На запястье висел серый браслет с надписью «Глубже» — что бы это ни значило.
Тамара кивнула.
— Мы решили сыграть Шекспира на дне рождения в ДК. Ставим «Как вам это понравится?» Здорово, что ты пришёл, нам как раз не хватает человека на роль…
Солнышев посмотрел на неё.
— А тебя я не помню.
— Тамара. Очень приятно. Новенькая. Относительно. Это я тебе писала.
— Тоже играть будешь? — Солнышев недвусмысленно указал глазами на Стикер.
— Буду, — сказала Тамара. — Выбора нет. В общем, зайди к Свете, как только она придёт…
Солнышев равнодушно пожал плечами.
— Чё к ней заходить. В общем. Сыграю в последний раз. Если уж такое дело. Но потом уйду. Мне влом на сцене скакать.
В момент, когда он закончил фразу, Ксюхе где-то у дальней стены очень захотелось грохнуть обеими ногами об пол — что она и сделала, спрыгнув со стула.
— Ты можешь не прыгать хотя бы полчаса? — попросила её недовольная Агата.
— Не, не могу! — рассмеялась Ксюха, и тут же убежала к своему любимому роялю.
Солнышев на них обеих смотрел… так же, как и на всё остальное. Взгляд у него вообще редко менялся. Этого человека, казалось, ничто не могло удивить — просто потому что он и сам не очень-то хотел чему-то удивляться. Иногда Тамара думала, что такие люди, как Солнышев, считают искреннее изумление неким проявлением собственной слабости, а потому тщательно его маскируют.
Тем не менее, играть роль Сильвия равнодушный ко всему Солнышев всё же согласился.
Что до Ромки Тварина, то после их с Тамарой «преступления против смысла» он упорно не читал её сообщения, хотя иногда и появлялся в Сети. И Тамара всё чаще думала, что, кажется, он действительно решил отстраниться от неё, насколько это возможно. И с одной стороны, казалось бы — ну и ладно, обойдётся она без этого вредного, опасного для общества хулигана, разбивающего клавиатуры и памятники…
А с другой — у Тамары было чувство, что его нельзя оставлять. Что ему нужна помощь, хоть он этого ни капли не признаёт.
Неприятности начались, когда до их выступления в ДК осталось четыре дня.
— Сударыня, вас зовёт отец, — немного заикаясь, произнёс Колобок-Кирилл.
— Ну давай ещё раз!.. — попросила его Тамара, всё чаще замечавшая в себе, что становится очень требовательной к другим. — Без заиканий чтобы. Ты ведь учил!
— Угу… С-сударыня… Кхм, нет, ещё раз, — он прокашлялся и даже немного пробасил: — Сударыня, вас зовёт отец!
— И тебя он избрал посланцем? — высокомерно спросила Нюра-Селия, у которой с изображением эмоций на лице и с репликами никаких проблем не было.
— К-клянусь честью, нет. Мне было приказано сходить за вами.
Нюра немного усмехнулась.
— И где ты выучился этой клятве, шут?
Колобок покосился взглядом на листы с текстом, лежащие неподалёку.
— У одного… бедного рыцаря. Он клялся честью, э-э… что пирожки хороши, а горчица никуда не годится. Я утверждал обратное: горчица была хороша, а пирожки никуда не годились. И всё-таки рыцарь не соврал…
— Не дал ложной клятвы! — поправил его Серёжа, сидящий на стуле рядом.
— Ну ведь одно и то же! — попытался защититься Колобок.
— Нет, не одно. «Соврать» звучит более мелочно, чем «дать ложную клятву», на слух же чувствуется.
— Да-да, давай, открой фонтан своей премудрости!.. — радостно вклеилась в разговор Ксюха со своей следующей репликой. И только затем поняла, что от сценария они, кажется, отошли. За это на неё посыпались недовольные взгляды.
— Давай заново, — вздохнула Нюра, пропустив ненужную реплику мимо ушей. Колобок шмыгнул носом и серьёзно кивнул.
— Клянусь честью, нет. Мне было приказано лишь позвать за вами.
— И где ты выучился такой клятве, шут?!
— У одного бедного рыцаря. Он клялся честью, что пирожки хороши, а горчица никуда не годится. Я… утверждал обратное: горчица была хороша, а вот пирожки совсем никуда не годились! И всё-таки рыцарь не сов… кхм, не дал мне ложной клятвы!
— А ну-ка снизойди к нам с высоты своей учёности, и докажи это, — попросила Нюра холодно, и стоило ей закрыть рот, как тут же вклинилась неудержимая Ксюха:
— Да, да, открой фонтан своей премудрости!!! — и она засмеялась так, будто сморозила великолепную шутку.
Снова застыло неловкое молчание: все с укором посмотрели на неё, ожидая, пока отсмеётся.
— Ну чего… Смешно же!
— Мда, смешнее просто некуда, — вздохнул Серёжа. — Но может, будешь хоть немного серьёзнее? Это не балаган. Мы спектакль ставим.
Ксюха наморщила лицо.
— А я что, не серьёзна…
— Ты постоянно хохочешь там, где не надо. Уже столько репетируем, могла бы хоть немного привыкнуть к роли Розалинды.
— Ну, а я чё, виновата, что они базарят как придурки! — Ксюха неуверенно улыбнулась. — Фонтан, блин, премудрости, кто так говорит вообще…
— Ну так ведь Розалинда тоже ехидничает, — пояснил на удивление молчаливый Костя, сидящий на складном стуле, — она смеётся над Оселком, потому что у него никакой премудрости нет…
— Спасибо, кэп.
— Не за что, лейтенант Селезнёв.
— А что про бороды там дальше?! — напомнила Ксюха. — Что он говорит, что, типа, мы бороды почесать должны?
