— В каком… ох, — неожиданно поняв, о чём речь, Тамара зарделась, но решила идти до конца. — Просто у моего… Моя подруга рассказала, что её подруга призналась, что она влюбилась в девушку. И теперь она не знает, как с ней быть. То есть, она вроде как и человек тот же, что и раньше, но…
— Ничего не поняла.
Тамара горестно вздохнула.
— Одна моя подруга призналась, что она л… лесбиянка. И теперь я не знаю, как с ней быть.
— Вот так гораздо лучше, — Нюра доверительно улыбнулась.
После этого она немного помолчала, а затем медленно проговорила:
— Ну, думаю, в этом ничего страшного на самом деле нет. Ведь такие вещи — это не какая-то болезнь, или развратный образ жизни, или что-то такое. Влюблённость это вообще штука довольно сложная, поэтому парень или девушка — особо значения не имеет. Но, если бы я была в такой ситуации, я бы сказала себе: «что ж, это её дело, в кого ей влюбляться и с кем быть, но она по-прежнему мой друг, и это не должно стать преградой между нами». Потому что отворачиваться от человека, когда он сообщает тебе подобное — это даже как-то по-предательски, тебе не кажется?
— Ну… Думаю, ты права, — Тамара повесила нос, вздохнув.
Ей стало немного легче — и в то же время в ней проснулась совесть, почуявшая свой очевидный просчёт. Ведь действительно, Агата не могла контролировать, в кого влюбится, и не её вина, что это оказалась девушка… И в конце концов, даже после этого, и даже после секса с ней, она по-прежнему оставалась всё той же Агатой Гауз, к которой Тамара уже успела попривыкнуть.
— Такие люди были во все времена, — говорила Нюра, шагая по заснеженной тропе, уходящей вниз. — Просто к ним всегда относились по-разному. И так уж вышло, что мы… в смысле, наше поколение — узнали о них в то время, когда гомосексуализм начали всюду высмеивать и выставлять, как нечто позорное, развратное и неприемлемое. Иногда мне кажется, что именно поэтому мы такими и выросли, — что нам страшно даже представить, что мы одни из тех людей. И уж тем более страшно ими быть. Но правда в том, что они — такие же, как и мы с тобой, поэтому им тоже нужны друзья.
Бывает, что невзначай произнесённая кем-то фраза пронзает тебя, как стрела или шаровая молния. В такие моменты кажется, что устами человека с тобой разговаривает сама Вселенная, и она подаёт тебе знак — настолько чёткий и определённый, что не остаётся никаких сомнений, что он ниспослан именно тебе. В тот момент именно это произошло с Тамарой. Она явственно запомнила, как шагала по улице рядом с Нюрой Колодкиной, с неба падал снег, а в облаках впереди начало проглядывать сияющее солнце.
«Агате больше всего нужен был человек, который бы поддержал её, когда ей было страшно, а я… Даже ни слова не сказала, — сокрушённо думала Тамара, чувствуя, как на неё наваливается стыд. — Бож ты мой. Что же мне ей сказать? Может быть, дойти до неё?»
— Мы почти пришли. Ты как, нормально?
— Аа… — очнулась от своих мыслей Тамара. — Да-да, всё в норме. Не переживай.
Ноги немного болели, но она решила умолчать об этом — только крепче сжимала ручку Стикера и хотела уже куда-нибудь присесть.
Солнышев, по словам Нюры, жил на верхнем этаже девятиэтажки, в квартире под номером 66. Когда Тамара позвонила в дверь, долгое время ей никто не отвечал. После нескольких звонков раздались недовольно шлёпающие шаги по полу, и на пороге возник Солнышев собственной персоной: взъерошенный, растрёпанный, в серых шортах до колен и в чёрной футболке с надписью «NEED MY SPACE».
Тамару всегда забавляли подобного рода надписи, потому что зачастую посыл у них мог быть совершенно любой. К примеру, она встречала футболки, на которых было написано «RUN», «PLAY MY GAME», «OVER THE RULES» и так далее. Вершиной же странности была чёрная футболка, на спине которой белыми буквами было выведено: «Совершенно обычная футболка».
Тамара увидела её на ком-то, гуляя с бабушкой в летнем парке, и решила, что хочет такую же.
— Что хотела? — спросил Солнышев, потирая глаза. — Привет.
— Да, здравствуй. Я… По нескольким причинам. Во-первых…
— Это чё тут? — неожиданно и громко пробасил кто-то с другого конца коридора. Солнышев с опаской глянул на человека, а затем сказал Тамаре:
— Пройди.
Она послушно зашла в квартиру, запутавшись в тесной прихожей. Солнышев закрыл за ней дверь. Затем отдалился на разговорное расстояние.
— Ну так?
— Накидка, — сказала Тамара коротко. — Которую я тебе давала на спектакль. Она у тебя? Моему другу нужна.
— Накид… а. Сейчас.
Пока он убегал в свою комнату, Тамара мельком подумала, что у себя дома он был гораздо дружелюбнее и общительнее, нежели в клубе. Хоть они и обменялись всего парой-тройкой слов, однако он явно не был на неё зол, или раздражён, что пришла. И даже не выглядел потревоженным.
— Вот, держи, — Солнышев вынес ей чёрный балахон Задиры, аккуратно свёрнутый. — Чистый. Я его не надевал после спектакля.
— Кстати, как тебе вообще спектакль? Понравилось?
Солнышев неопределённо пожал плечами, присев на тумбочку, усеянную коробками с инструментами.
