– Эй, Шак! Зачем стреляешь? – донеслось откуда-то справа. – Зачем щенки твои стреляют?
Следующая стрела просвистела у Ашпокая над головой.
– Он же нас сейчас, как белок… – процедил сквозь зубы Салм.
– Тихо! – Ашпокай положил на тетиву стрелу и, не целясь, послал ее вверх, на сизый каменный гребень, заросший диким крыжовником. Неизвестная сила, имя которой Соруш, направила стрелу… И тут же раздался рев:
– Ха-а-а-р-р-р!
– Попал! – просиял Шак.
Через гребень перемахнул всадник на сером коне, пролетел через заросли акации – хлесткие ветки едва оцарапали конское брюхо. Всадник скакал, странно втянув голову в лисий воротник, сметая чахлые березки в сырую труху. Серый конь промчался наперерез ватажникам, ударил всеми четырьмя копытами по тропе и спустя мгновение нырнул в траву. Несколько стрел свистнуло ему вдогонку, но, похоже, без толку – Харга скрылся.
– Ты эту паскуду не сильно ранил. – Лицо Шака расплылось в довольной улыбке. – Так… на память!
На горные склоны опустились сумерки, и воздух наполнился мошкарой. Отряд вернулся к реке, отвесный бом[4] прижал их к каменистому берегу, к ледяной гремящей пене. Они нашли просторный и глубокий грот – вход прикрывали от посторонних глаз скалы, подняться к нему можно было только по шумной осыпи. Никто не подобрался бы к их стоянке незамеченным.
Развели костер, просушили одежды. Стреноженные кони сонно топтались у входа, собирая черными губами колкие побеги акаций. Соша тихонько скулил, слизывая спекшуюся кровь, оплакивая утрату. Мизинец и безымянный палец на правой руке отсек ему Харга. Тонкими струнами из конских жил затянул Салм обрубки, остановил кровь и запеленал пострадавшие пальцы в лечебные травы. Хорошим стрелком был раньше Соша. Хорошим бойцом был битый маленький Соша.
Скоро из причитаний его сложилась песнь. Ашпокай слышал, что племя Соши славится своими сказителями и каждый мальчик умеет слагать песни на ходу.
Глотая слезы, Соша пел протяжный плач:
Он пел еще, пел долго, ватажники отворачивались, смущенные. Никто из них не умел слагать таких печальных песен.
– Откуда вы знаете этого Харгу? – спросил Атья, когда Соша, обессилев, уронил голову на грудь и засопел.
Шак ответил тихо, пощипывая бороду:
– Старики говорят: ворон, триста лет проживший на свете, умеет оборачиваться человеком. Харга – из таких вот воронов. Прежде он служил ловчим у хуннского царя. Хорошим был звероловом. Рассказывают, что один зверолов может прокормить в набеге целое войско. Врут, конечно, но Харга – лучший в степи следопыт и большой охотник. И стрелок хороший… Верно, что он мне кровь пустил.
Шак замолк, но рассказ тут же подхватил Салм:
– Мы как-то напали на торговый поезд – он шел из Поднебесной в Согдиану. Мы и хунну налетели одновременно. Они испугались нас, а мы их. То есть сперва испугались, а потом, конечно, заспорили: так и так, мол, чья добыча? У них главным был брат шаньюя, какой-то хуннский князь, не помню его имени…
– Саодунь, – подсказал кто-то из караванщиков.
– Пусть будет Саодунь… – продолжил Салм. – Так вот, с ним был этот ловчий – Харга… хитрый, как степной дух, скорый на язык. Он все подговаривал князя нас вырезать. А хунну было втрое больше нашего. Так стояли мы друг против друга три дня, вели переговоры, не слезая с коней, шелка делили, золото…
– Купцам глаза повыбили от досады, в Поднебесную продать хотели, – сказал кто-то незнакомым, надтреснутым голосом.
– В нашем племени не ценят золота, – проговорил Ашпокай. – Мы не придаем значения его количеству – у нас его мало. Мы не торгуем людьми – только отдаем пленников в обмен на выкуп. У нас одни князья покрывают позолотой одежды и упряжь коней.
– А в наших краях, – улыбнулся Салм печально, – за золото продают Ариману душу – хунну это хорошо знают. Харга попытался тогда за золото купить наши души.
– И что? – спросил Атья взволнованно.
– А потом, когда мы не согласились, проклятый колдун пустил мне кровь, – хмыкнул Шак. – Страшная была драка… Но мы отбили большую часть богатств, а остальное побросали в реку. Ничего хунну не досталось. Ни клочка шелка, ни крупинки специй.
Замолчали. Ашпокай смотрел на Сошу. Все смотрели на битого Сошу. Парень в забытье баюкал изувеченную руку. Из всех набившихся в пещеру сирот он был теперь самый большой сирота.
