– У нас в роду как было, – заговорил Шак, – если случится между людьми спор, что даже старики рассудить не могут и житья уже нет никому от него, поступали так: клали голых спорщиков рядом на животы, брали малую плетку и давай сечь по спинам да по задам. Кто дольше стерпит, не заорет, тот, стало быть, и прав. – Тут Шак замолчал, поглаживая больную, застуженную ногу. – А бывало, и насмерть засекали…
– Я бы лег против Харги за свою обиду, – под ресницами Соши заблестело, он чуть повернул голову и вздохнул. – Пускай бы и меня засекли, да только чтобы с ним вместе.
Через несколько дней ватажники наткнулись на застарелые следы копыт. Два десятка лошадей прошли по низине, заросшей папоротником. Трава уже поднялась над едва различимыми отпечатками, тайга отняла свое у тропы.
– Отстаем, – сказал Шак на привале. – Ни за что не догоним. Харга – хороший проходчик, лучше меня.
– Так что же – отступиться? – Атья покраснел от гнева.
– Ариманово семя! – фыркнул Салм. – Кто тебе, дикарю, сказал, что у нас вообще получится? Надежды особой не было с самого начала. Нам еще повезло, что мы напали на их след. Что теперь? – спросите вы меня. А я вам отвечу: мы проследуем за хунну до конца. Посмотрим, что будет, и, если придется, вмешаемся.
Никто не нашелся, что ответить бактрийцу. Но все вдруг почувствовали, что прежней силы в словах Салма уже нет. И взгляд, и голос его выцвели и сделались бледнее полуденного ветра. Караванщик высыхал, как дерево с обрубленным корнем. Только Ашпокай знал, что случилось с ним. Знал, но не мог объяснить.
Кончились безлюдные долины, тайга расступилась, появились конские тропы, поднялись к небу дымы – не призрачные, а настоящие, горклые. Люди здесь не похожи были на древних великанов – маленькие, голодные и пугливые. Таким Ашпокай и знал горное племя.
Ватажникам тут были не рады. Встречные разъезды хмуро здоровались с чужаками, пастухи, завидев вдали всадников, поднимали свои скудные стада и уходили на дальние склоны. Один сухоногий старик не успел убраться – он был слишком слаб и болен, чтобы пугаться чужеземцев. Он сидел на колоде, играя на костяной свирели, щуря против ветра глаза, затекшие желтым воском.
– Что это за земля? – удивленно спросил его Салм. – Здесь люди бедны и совсем не поют песен.
– Это страна князя Хушана, – отозвался старик.
– Князя Хушана? Не он ли славится своим богатством?
– Он-то славится, спору нет, – произнес старик, слепо уставившись на ватажников. – Но край его пуст и беден. Князь жаден и охоч до нашего добра. А с тех пор как к нему приехал племянник, князь Вэрагна, мы прокляли белый свет: во всей округе не стало скота, князь повыбил из долин всего зверя. Мы, бедняки, пасем овец, а нам впору самим щипать траву.
«Вот почему нас все боятся, – подумал Ашпокай. – Боятся, что последнее отнимем».
– Как же князю позволяются такие большие поборы? – удивились ватажники.
– Поборы невелики, – ухмыльнулся старик. – Зато у Хушана на службе шайка воров. Ночью они рыщут по кочевьям, выискивая, не завелось ли у пастухов какое добро. Но это жалкие воры – они рады и куску конской шкуры.
– Почему вы не сбежите от князя? – спросил Салм.
– Куда бежать? У других князей разве лучше? – щерился старик. – Я вам вот что скажу: когда приблизитесь к стойбищу Хушана, ломайте шапки, не доезжая два полета стрелы. У нас так положено.
– Вот еще! – фыркнул Соша и зло ударил коня по вздутым бокам. Остальные молча тронули поводья. Долго они ехали, погруженные в невеселые раздумья.
– Не хочется верить, что Вэрагна впал в такое легкомыслие, – говорил Салм. – Праздность, охота – не за это его прозвали Мобэдом[5].
Они вошли в долину, высохшую до дна. Облака лежали на скалах, как дохлые рыбины, деревьев не стало вовсе, стоянки попадались совсем уж редко, и трудно было поверить, что этот голый холодный край – сердце страны Хушана.
Люди теперь не уходили от ватажников, они смотрели искоса, и Ашпокаю казалось, что за каждым таким взглядом спрятан разбойничий нож.
Соша даже сочинил песню про этих людей, она почему-то очень понравилась Шаку, но Ашпокай запомнил только несколько слов:
Хуннский след они давно потеряли. Теперь даже Шак сомневался, верным ли они идут путем. Салм день ото дня становился все злее, все резче звучал его голос, он тоже потерялся в этой серой холодной глуши. Пожалуй, только Ашпокай знал, что они не сбились. Чувство сродни зуду жило в его костях, в спинном мозгу, в корнях зубов, то и дело напоминая о себе, подтверждая его, Ашпокая, уверенность: цель близка, до нее всего несколько дней пути.
Вскоре он убедился в своей правоте: впереди показались дымы, на земле можно было различить конские следы. Вновь стали попадаться стоянки с ветхими хижинами и облезлыми голодными псами.
