Вечер неумолимо приближался, а я так и не смогла прийти в себя от новости, что сообщил мне Лука. Брат. В это практически не верилось, больно сильно смахивало на мелодраму. Но прокручивая в голове все слова Луки, сравнивая его внешность с внешностью отца — приходилось верить. Брат, который меня ненавидит. Нет, не совсем так. У Луки нет ненависти ко мне, обида, злость, может, презрение. И маниакальное желание меня убить. Может, все- таки ненависть? Сижу тут, в ромашку гадаю, вместо того, чтобы выбираться отсюда. Только как? Лука постоянно начеку. И если раньше, в подобных передрягах мне помогало мое женское очарование, то здесь дохлый номер. Антон, Митяй, Вик — все они здесь кажутся мне миражом из прошлой жизни. Здесь существуют только я, Лука и огромное чувство вины. Ожидание убивает, заставляет метаться, затупляет сознание. Его обещание — может, это и есть конец? И я, наконец-то, узнаю всю правду. А на кой она мне? Единственное, что хочу, чего еще способна желать — вернуться домой, к сыну, к мужу. К мужу особенно. Отхожу его чем потяжелее, за очередную моральную встряску. Хотя, о чем это я. На этот раз виновата я. Киллер, приезд в Россию, Антон, снова залезший по самые уши в криминал — это все моя заслуга, на этот раз. Все потому, что девять лет назад я потеряла человечность, убив собственного отца. Ожидание неминуемой расплаты наводит панику, невозможно думать. Только ждать. Возможно, так оно и вернее. Узнать, кто еще желает моей смерти, может, тогда включится мозг, отупевший от страха и заточения. Помощи ждать нельзя, нельзя надеяться, ведь никто не знает кто такой Лука. Ни Митяй, ни Вик не знают даже его имени. Только кличку, которой я сама окрестила Луку. Антон в больнице, даже не представляю, что он сейчас чувствует. Вик, вероятнее всего, рыщет по всему городу в поисках меня. А может, я тешу себя глупой надеждой и все давным-давно на меня плюнули. Нет, только не Антон. Но что он сейчас может? Что они все могут, даже не зная кто враг? Остается верить — все-таки им что-нибудь известно. Если вернусь живой, заставлю Антона вернуться во Францию, во что бы то ни стало. Хватит с меня пресловутой Родины. Меня здесь все время убить норовят, не специально, так ненароком. Боже, что ж так холодно- то. Потрогала лоб дрожащей рукой и поздравила себя с температурой. Даже смешно стало — ясно представила себе, что погибаю не от бандитской пули, а от запущенной простуды. Теперь понятна начинающаяся апатия — всегда, когда болею, отношусь к происходящему с возрастающим равнодушием. Надеюсь, в этот раз пресловутое чувство самосохранения окажется сильнее болезненной апатии.
Дверь скрипнула и ввалился Лука, я отвела от него взгляд, специально, не хотелось видеть никого, тем более его.
— Пришел пытать? — с показным пренебрежением в голосе поинтересовалась я.
— Нет, — в тон ответил мне он, — Последний раз на тебя, живую, посмотреть.
— Ну, смотри, — ответила с поднимающейся в душе злостью, — Чтоб ты ослеп, придурок. Ты кто такой, вообще, чтобы меня судить, палач недоделанный? — последние слова я уже шипела и с яростью в глазах окинула Луку с головы до ног. Лука, видимо не ожидал от меня столь откровенного отпора и поэтому стоял с открытым ртом и, не мигая, смотрел на меня.
— Папочку я у него отняла, — продолжала я, понимая, что меня понесло, но остановится уже не могла, да и не желала, — Бедненький какой, «недолюбили» его. Так со мной тоже не особо цацкались! Или ты думаешь, что привилегированная школа и дорогие шмотки — это все, что нужно ребенку? Наш отец, дорогой мой брат, или кто ты там, сначала убил моего парня, мою первую любовь, не собственными руками, но все же. И не покривился, я тебе скажу. А все из-за тех же денег, к слову сказать грязных, на которые меня и одевал. Только вот меня не спросил — нужны ли мне были эти тряпки, готова ли я заплатить за них жизнью дорогого мне человека. Потом, решил тем же путем решить проблемы с моим мужем. Ни перед чем не хотел останавливаться, даже рука не дрогнула и сердце не екнуло, когда в меня стрелял. Опять же — за деньги, за свой бизнес гнусный.
— Он в тебя стрелял? — как-то ошалело переспросил Лука.
— А что, в твоем досье на меня, падшую, такого нет? Ну, как же, разве это можно брать в расчет. Подумаешь, чуть не укокошил собственного ребенка, экая невидаль. Как там говорится — я тебя породил, я тебя и убью?
— Ты правду говоришь?
— Самую, что есть настоящую. Впрочем, зачем мне тебе что-то доказывать? При желании, ты сам это можешь узнать. Только тебе ведь оно не надо. Зачем видеть во мне человека, ведь тогда весь ореол мстящего ангела спадет. Правда, ангел ты наш, не согрешивший ни разу?
