Но няня пришла в ужас от непродуманной траты: «Для чего такие пустяки… На эти денежки были бы целый день сыты. Муженек твой здоровье убивает, добывая деньги… А жена трудовые деньги на пустяки тратит…»
Долго так говорила няня. В конце концов, мама была не рада своей вазочке и даже поплакала.
На крошечное жалованье отца мы могли жить очень-очень скромно и то только благодаря нянечке. Никогда никаких закусок, дорогих сладостей, ни зелени зимой мы не знали. Апельсин у нас считался редким лакомством и то если, бывало, его кто-нибудь принесет, его разрежут на кусочки… Мы хотели бы и корку съесть, но няня ее прятала для приготовления варенья.
Няня готова была исходить полгорода, лишь бы купить что-нибудь подешевле. Наверно можно сказать, что няня никогда не съела никакого сладенького кусочка; давали ли ей карамель, или пряник, или даже кусок булки — все это пряталось в сундук, а потом отдавалось нам…
Мне памятна ее коробочка… Это была круглая жестяная коробка из-под леденцов… Там лежало несколько кусочков сахару, корочка лимона или апельсина… Няня и сахара старалась из экономии употреблять как можно меньше.
— Няня, дай твоего сахару… — просили мы.
Старушка возьмет маленький кусочек из своей коробки и потрет об корку лимона или апельсина для запаха. И это было единственное ее лакомство. С таким сахаром она любила выпить черного кофе или чаю.
Бабушка, дедушка и няня очень строго соблюдали не только все посты, но всегда ели постное по средам и пятницам.
Мы, дети, очень любили нянины постные кушанья и всегда выпрашивали горохового киселя, редьки с квасом, толокна[25] с постным маслом, печеной брюквы[26]. А больше всего нам нравились разные похлебки, особенно картофельная с рыбой.
Наши родители жили своей особой жизнью… Мама все к чему-то рвалась: училась у отца разным наукам, читала, рисовала… Днем она часто убегала к бабушке или к подругам. По вечерам они с папой много занимались или уходили гулять. С нами мама иногда шалила, возилась, пела песни… Но мы как-то стеснялись своих родителей.
Зато как хорошо бывало нам с няней… И как любили мы наши тихие вечера в детской на кожаном диване!
Много-много таких милых, отрадных вечеров вспоминается мне из далекого прошлого.
Няня убирает кухню, моет посуду, а мы ее перетираем холщовым полотенцем.
— Скоро ли ты кончишь, нянечка, уборку? — нетерпеливо спрашиваю я.
— Подожди, милушка… Скоро, да не споро…
— Ты сегодня нарочно так долго, — недовольным тоном говорит Лида.
Няня тоже как будто обижается.
— Нарочно… Нарочно… Ишь, что сказала, голубушка… Поработай-ка так, как старуха-нянька день-деньской… И ноги, и руки, и спину всю разломит…
Мне до боли сердечной, до слез жаль мою няню. Я обхватываю ее крепко и замираю:
— Нянечка! Не работай так много…
— А как же не работать-то, — ворчит няня. Она складывает еще какие-то лотки на полку, вешает на веревку полотенце и подметает кухню.
— Кончила! Кончила! Пойдем! — радостно кричим мы и прыгаем от восторга.
Мы хватаем няню за руки и ведем в нашу детскую, усаживаем на диван.
— Расскажи сказку…
— Какую? Смешную, жалостливую или страшную?
— Жалостливую, — прошу я.
— Нет, страшную-страшную, — перебивает Лида.
— Ну, хорошо, вчера рассказывала для тебя, Беляночка, а сегодня для Лидиньки.
— Нянечка, только не очень страшную… А не то я боюсь…
Няня начинала тихим однотонным голосом, говорила долго и таинственно. Чаще всего это была сказка про Бабу Ягу — Костяную ногу, железный нос или про Кощея Бессмертного.
Ах, как я любила эти сказки… И жутко бывало… Вся дрожишь и спрашиваешь: «Нянечка, скоро страшное место?! Я боюсь»… Заткнешь уши, а сама все подслушиваешь.
После сказок няня начинала петь песни про Лазаря и про каких-то калик перехожих… В моих ушах и до сих пор звучат нянины старинные песни, напеваемые тихим, однозвучным голосом, совсем простые и трогательные.
Устанет няня рассказывать сказки и петь песни, откинется на спинку дивана и задремлет. Мы снимаем с нее чепец, распускаем длинные седые тонкие косы, и я начинаю дележ с сестрой.
— Одна коса — моя; другая — твоя. Одна рука — моя; другая — твоя… Одно ухо — мое; другое — твое… Один глаз — мой; другой — твой… Нос мой, рот мой… И ты не смей дотрагиваться, Лида…
Но сестра очень довольна доставшейся ей половиной. Она заплетает и расплетает «свою» косу и что-то напевает про себя. Вдруг мне становится завидно…
— Уходи, уходи, Лида… Няня вся моя. Вся — как есть… Ничего тебе не дам!
— Нет, и моя няня! — кричит Лида и начинает плакать.
Я обхватываю няню, тяну к себе и закрываю руками и платьем. Няня встает растрепанная, ищет свой чепец и укоряет меня.
— И не стыдно тебе, Беляночка, маленькую сестру дразнить… Уйду на кухню… и не стану с вами больше играться.
— Прости, нянечка… Прости, любимуш-ка. Я больше не буду… Лида, бери себе половину няни.
— Вот так-то, детушки… Живите дружно… Вас только две и есть… И маменька с папенькой, и дедушка с бабушкой на ваше согласие порадуются… То и клад, коли в семье лад…
Иногда няня, еще не окончив уборки кухни, говорила:
— Сегодня станем куклу шить.
