Проблема заключается в том, что есть две составляющие сирийской операции. Одна – это борьба с террористами, другая – поддержка режима Асада. А вот тут воинский контингент как раз нужен. Поэтому я думаю, что в Сирии останутся довольно крупные войсковые части, как в Афганистане в конце 70-х. Конечно, останутся базы, где будут построены полноценные военные городки. И останутся силы а) которые борются с терроризмом, это разведка, контрразведка, спецназ и б) воинские подразделения, которые в случае чего придут на помощь президенту Асаду.
Это правильное решение, его надо поддерживать. Но решить геополитическую задачу – войти в клуб ведущих мировых держав – за счет войны в Сирии президенту Путину не удалось.
У Путина есть такая шутка: «Алексей Алексеевич, я вас сделал монополистом, чем вы недовольны?» Феномен «Эха Москвы» в том, что мы были при Горбачеве, при Янаеве, при Руцком, при Ельцине, при первом Путине, при Медведеве, при втором Путине – что у нас всегда оставалась все та же редакционная политика, потому что по закону о СМИ редакционную политику определяет главный редактор. По российским законам (даже по российским) акционер не имеет права вмешиваться в редакционную политику, это запрещено. Но у нас это закреплено еще и уставом – то, что единственным человеком, отвечающим за редакционную политику, является главный редактор. И у меня всегда такой разговор: недовольны – снимайте. Когда вы меня утверждаете, вы же знаете, какую политику я буду проводить? Вот и все. Чтобы изменить устав, нужно владеть 75 % акций, а у «Газпром-Медиа» – 66 %. Остальные 34 % находятся у компаний, которые я контролирую. Поэтому я не дам сменить устав – главный редактор должен быть независимым. Акционеры имеют право его сменить, но не имеют права его назначить: главного редактора выбирают журналисты, затем акционеры его утверждают. И ровно поэтому я чувствую себя вполне комфортно даже в некомфортное время.
Такие попытки были, но мы же понимаем, что наш акционер на самом деле Путин, а не «Газпром», что уж лукавить. С тех пор, когда Владимир Владимирович был еще чиновником, а не президентом, а я не главным редактором, а простым журналистом, есть понимание: он не воюет против нас, а мы не воюем против него. Мы вообще не воюем – мы не армия, не Министерство обороны, не оппозиция, мы занимаемся своей работой.
Когда Навальный опубликовал свой фильм-расследование про Медведева, в тот же вечер мы отменили программу и позвали его, чтобы он рассказал нашим слушателям об этом, потому что у нас были к нему вопросы. И это абсолютно нормально. За 17 лет от Путина мне ни разу не позвонили, а из «Газпрома» – только дважды. Как сейчас помню, один звонок был по Тимошенко – по газу она выступила, будучи премьером Украины. Я тогда сказал – что вы мне звоните, есть пресс-секретарь «Газпрома», я его жду. Пусть придет и скажет, что здесь всё наврали, – он пришел и сказал.
Учредитель не может влезть в мою редакционную политику, он меня может только уволить. Потому что по уставу «Эха Москвы» единственный человек, который принимает решения, – это главный редактор. А главный редактор избирается двумя коллегиями: сначала журналистами, а потом акционерами – советом директоров. И я, таким образом, получаю два ключа от ядерного чемоданчика. Я готов прислушиваться к мнениям, я очень компромиссный человек. Но мои решения должны быть мотивированы содержанием, а не угрозами или посулами. Мне это уже неинтересно, репутация дороже – это мой капитал.
Были звонки «сверху» и при Путине – когда я взял на работу Сергея Доренко. Люди говорили от имени президента. И я сказал: пусть президент сам мне позвонит и объяснит. И звонившие поняли, что я их решения не исполню. Меня пугали несколько раз, я говорил: «Ну закрывайте, это же в вашей власти. Что я могу сделать? Только не надо мне угрожать, я от этого становлюсь упрямее». Мы договорились, что называется, на берегу, а если вы меняете правила, я пошел. Но правил никто не меняет. И мои журналисты точно понимают, что я скорее накажу их за самоцензуру, чем за что-то другое.
