Мы обсуждаем эту историю с моими заместителями. Слово «качество» не кодифицируется. У нас 87 % слушателей – люди с высшим образованием. У нас огромная доля офицеров почему-то. Может быть, потому, что они решение должны принимать. Я пытаюсь делать радио для людей, принимающих решения. Например, говорят: «У вас очень сложный язык». Я говорю: «Не будем упрощать. Не будем разговаривать как с быдлом». – «Вот там есть другие, которые на телевидении, разговаривают понятно для простого люда». Я отвечаю: «Не бывает простого и непростого люда». Когда я увидел значительную долю офицеров, долю военнослужащих не только армейских, но очень много из МВД, ФСБ, ГРУ, я вдруг понял, что мы попали…
Я не собираюсь наращивать аудиторию за счет хулиганства. Хулиганство – очень легко. Подстроиться под язык толпы очень легко. Я дворовый мальчик. Я умею говорить языком двора, особенно московского. Меня не надо учить говорить разные слова и применять разные приемчики. Но на самом деле мне это неинтересно, потому что это банально. А вот выстроить, что для меня не банально, мне интересно. Это проект, направленный на людей, которые принимают решение. Самых разных людей. Это могут быть пенсионеры, которые в доме главы семей.
Я запустил ночной эфир недавно, в 2015 году. Это очень показательно, кто звонит. С одной стороны, звонят люди одинокие, которые не спят, с другой – звонят люди, которые работают – дальнобойщики, Центр ПВО, дежурные. Работающие люди звонят, врачи «Скорой помощи». Потому что они сидят на дежурстве, и им принимать решение. Интересный срез населения оказался.
В 1996 году благодаря роману журналиста с санитаркой мы получили доступ к медицинской карте президента Ельцина. Каждый день мы давали бюллетень по этой карте. У нас была дискуссия, насколько этично публиковать медицинские показатели. Голосованием мы приняли решение публиковать. Одновременно с этим на операцию готовилась жена президента, и у нас тоже была ее медкарта, но мы приняли решение ничего не публиковать. У каждой редакции свой этический кодекс. Например, в уставе «Эха» журналисту запрещено состоять в какой-либо партии. Это абсолютно антиконституционно. Но я считаю, или у тебя начальник – глава партии, или главный редактор.
Журналистика – это не проживание чужой жизни, как многие думают, а часть нашей жизни. Я, став журналистом, затем главным редактором, узнал много людей, которые погрузили меня в темы, о которых я вообще не знал. Например, астрофизика. Это безумно интересно – узнавать что-то новое. Поэтому быть журналистом – очень выгодная платформа. Он идет к человеку, чья профессия ничего ему не говорит, и журналист о ней знает только поверхностно. Но если он располагает к себе человека, то тот начинает ему об этом рассказывать: про механизмы, про действия, и это есть часть нашей жизни. Да, не вся, но очень значительная часть жизни. И вот вам пример: мой ребенок захотел быть машинистом метро, в 14 лет человек выбрал себе профессию. Я как главный редактор «Эха» позвонил начальнику Департамента транспорта Москвы Максиму Ликсутову. Он взял моего мальчика, привел в колледж, показал, как сейчас управляется метро. А в конце он ему сказал: «Послушай, через пять лет ты лишишься профессии, поездами будут управлять роботы, точно тебе говорю». И тогда мальчик ответил, что подумает еще. А не будь я журналистом, то не знал бы Макса Ликсутова, и мой сын через пять лет потерял бы работу. Это жизнь! Ты общаешься с незаурядными людьми, ты от них напитываешься опытом, передаешь информацию. Это круто. Ни одна профессия этого не дает. Это меняет твою жизнь, ты сам меняешься под этим, твои взгляды. Это качание по волнам, сёрфинг.
Мне кажется, что украинский кризис, или украинско-российская война, если угодно, разлила в нашей стране чудовищный яд в воздухе. Мы все отравлены этой имперскостью, милитаризмом, великодержавным шовинизмом, «хохлы никто, они наши младшие братья, они все бандеровцы» и т. д. Это идет через воздух, даже домашние разговоры этим полны. И в этой связи проявилась роль «Эха». Мы обсуждали это с моими ребятами, девчонками. Роль «Эха» – это ингибитор, это замедлитель отравления. Это даже не противоядие. Это даже не освежитель воздуха. Мы сами травимся – это надо понимать. Мы хотим, чтобы люди поняли: что-то не совсем так. И даже тем людям, которые уверены, что Россия права, мы хотим сказать: все равно надо думать над этим, понимать последствия. Мы выстраиваем эту систему, именно ингибитор, именно замедлитель отравления, рассчитывая на то, что когда-нибудь это развеется.
