А он и сейчас работает. Сущностно такой тренд развития понятен. Мы сейчас с вами обсуждаем так же, как обсуждают это китайские коллеги. Там многое запрещено, но они не знают, что с этим делать. В России было два стартапа мирового уровня в Интернете, хорошо, три – это «Яндекс», «ВКонтакте» и «Мэйл.ру». Создатели и организаторы этих стартапов сейчас не в стране. И государство начинает отставать. Россия стояла на уровне США, потому что это начало развиваться одновременно, – может, у наших денег меньше было, но стартапы мощные. Тот же «Яндекс» Турцию завоевал. И вот сейчас государство, неповоротливое, как левиафан, забрало себе эти стартапы под контроль. И мы реально начинаем отставать в этой области. Так что все эти закручивания… Путин говорит с гордостью о развитии IT-технологий, потому что ему доложили об этом. Так это все могло быть в три раза быстрее и лучше, если бы не запретительные меры. Это ему тоже доложили, нашлось кому. Будем надеяться, что, хотя мы все люди из ХХ века, мы понимаем основной тренд развития в XXI веке.
Я слышал у нас в курилке, что когда Венедиктов орет, это еще ничего, вот когда он начинает шипеть… И это правда. Когда я не прав, я умею извиняться. Причем начиная от референтов и заканчивая Сережей Бунтманом. У нас, вообще, отношения забавные. Когда наши кабинеты с Бунтманом были напротив друг друга, мы иногда стульями кидались через коридор. Однажды зашибли пробегающего корреспондента, когда полетела пепельница. Бывает. Мы люди горячие.
Для меня неважно, закончил человек журфак или физмат. Мой первый заместитель вообще окончил кулинарный техникум. Он пришел на работу курьером. Он сидел за спиной информационников и занимался самообразованием. Сегодня он – лучший информационник в стране. У него нюх на новость.
Сидеть на двух стульях (а бывает и больше) – это мой личный выбор. Редактор и журналист – две разные профессии, а мне нравится и быть главным редактором, и делать какие-то вещи в журналистике. Я делаю и то и другое очень хорошо. Я не могу сказать, как Трамп, что я гений, но, во всяком случае, мне нравится делать и это, и то… и еще много других дел. Это мой сознательный выбор, и мне это нравится.
Если бы меня спросили – в чем ты чувствуешь себя сильнее всех в журналистской профессии, я бы ответил, что я очень серьезный интервьюер. Это не только моя оценка. Во-первых, мои интервью широко цитируются. Во-вторых, я знаю секрет. Секрет заключается в том, что надо сделать самого неинтересного человека тебе, интервьюеру, интересным хоть как-нибудь. И каждое интервью имеет свою задачу. Когда к тебе приходит человек, обладающий информацией, лучше выудить информацию. А когда к тебе приходит человек, которого все знают, лучше повернуть его неожиданным образом, развернуть или спровоцировать его на что-то. Когда человек приходит на интервью, он решает свою задачу – прийти к своим болельщикам или избирателям, или фанатам, или просто как я к тебе, по-дружески пришел. Ты попытайся понять эту задачу и выскочить из нее. Мне вот это нравится.
В 1990-х жанр интервью развивался, а в 2000-х стал непрестижным. У кого брать интервью? У тех, у кого десять раз брали? У этих нельзя, те не хотят, а эти сами диктуют, что брать. Например, человек, который ведет новости, скажем, на Втором канале, вдруг поворачивается к гостю и начинает брать у него интервью. А это неправильно, это разные жанры. Я, например, очень плохой ньюсмейкер, я не могу сделать хороший выпуск, тем более его прочитать, но я замечательный интервьюер. Я не понимаю, почему мои коллеги с телеэкранов считают, что, если они посадили мальчика или девочку к ньюсмейкеру, это хорошо. Ведь они не интервьюеры, они подставки для микрофонов. Сидят, кивают. Люди забыли, что это отдельная профессия. Мы встречались с Ларри Кингом после его интервью с Путиным, я спросил: «Ларри, почему интервью с Путиным такое скучное? Ну никакое». Он ответил: «Ну вы же интервьюер, должны понять. Когда он сказал «она утонула», я понял, что мы вошли в историю. А дальше мне было неинтересно».
