— Хватит. Замолчи! Я говорю — ты делаешь! Это так сложно? Просто меньше с ним общаться? И…., — он прерывается, задумчиво смотрит на меня. — Во сколько у тебя самолет? — неожиданно меняет тему.
— В девять вечера, — недовольно отвечаю я. Сбрасываю ноги с его торса, пытаюсь слезть на пол, но он не позволяет, подхватывает мои ноги, широко разводит, встает между них, прижимает их к своим бедрам. Отворачиваюсь от него. Теперь я смотрю в окно. Не хочу с ним разговаривать. Я не собачка, которой можно давать команды.
— Ты собрала вещи? — впервые слышу в его голосе столько власти. Как будто я его раба. — Не отвечаю ему, просто киваю в ответ, продолжая изучать свой двор.
— Хорошо, я отвезу тебя, — заявляет он.
— Не утруждайся. Я сама доберусь, — обиженно и дерзко заявляю, поднимая на него глаза. А в них плещется буря, ураган эмоций. От нежности до ярости. Его пальцы сильнее сжимают мои ноги.
— На сколько ты уезжаешь? — игнорируя мой протест, спрашивает он. Молчу. Хочу отвернуться, но он не дает. Отпускает одну ногу, перехватывая мои скулы, заставляя смотреть в глаза. Вкладывает в свой взгляд как можно больше обиды, злости. Смотрю на него. — Отвечай! — требует он.
— На неделю! — выкрикиваю в лицо.
— Это много. Достаточно будет и трех-четырех дней, — охренеть! Он что, теперь будет мне указывать, сколько мне пробыть с семьей?!
— Я не видела их год! Год! И я хотела пробыть там как минимум десять дней, но я прилечу через неделю. Неделя — это не много. Я соскучилась по маме, — мой голос срывается, как только я вспоминаю о маме. Боже, сейчас я уже сильнее хочу домой, хочу к маме. Хочу, чтобы папа назвал меня солнышком, а мама выслушала мои сомнения, дала совет. Хочу увидеться с братом и его женой Таней, хочу, наконец, познакомится с моим вторым племянником, которому год. А я до сих пор его не видела. А самое главное, я хочу послать Дана к чертовой матери! Злость внутри меня медленно закипает. Если я призналась ему в любви, это не значит, что теперь я буду исполнять его приказы!
— Много, Дюймовочка! Это очень много. Я не смогу без тебя неделю! Чем я буду дышать? Я задохнусь, — мое сердце останавливается, разум затуманивается. Только что я была на него ужасна зла, а сейчас я просто захлебываюсь от любви к нему. Что это, если не признания в чем-то большем. Его слова моментально, перечеркивают все, что он говорил и требовал от меня до этого.
— Вот как у тебя это получается? — спрашиваю я. — Несколькими словами перекрыть всю мою злость?
— Я просто говорю то, что чувствую, — уже спокойно произносит он. Цвет его глаз из стального превращается в теплый, ласковый, любимый. Наклоняется ко мне, ведет носом по шее, которую я неосознанно открываю для его ласк. Вверх по лицу, глубоко вдыхая, — Езжай на неделю, раз соскучилась. Но ни днем больше! — по телу мелкая дрожь пробегает, отдавая теплой волной. Кожу покалывает от его неожиданной ласки. — У нас есть еще время, чтобы голод мой по тебе унять, — вниз от виска губами ведет, по щекам, скулам, шее. Перехватывает рукой мои волосы, осторожно наматывая на кулак, заставляя голову вверх вскинуть, в глаза смотреть, в которых ртуть серая тягучая плавится. — И наказать тебя еще надо успеть.
— За что? — спрашиваю я, предвкушая его сладкое наказание.
— Думаешь не за что? — хрипло спрашивает он, оттягивая мои волосы назад, обнажая шею, чтобы кожу на ней прикусывать и зализывать языком, заставляя меня теснее к нему прижаться, почувствовать его внушительную, готовую плоть, по инерции, неосознанно тереться об него влажными трусиками. Дан выпускает мои волосы, дергает пояс халата, распахивая его. Стягивает с плеч, отшвыривает на пол. — Вот за это! — рычит мне в губы, поглаживая грудь невесомой лаской, резонансом до боли щипая соски. — За то, что в тоненьком халатике на голое тело предстала перед бывшим женихом, — впивается в губы, целует, всасывая губы. Хватаюсь за его плечи сильные, чтобы хоть какую-то опору найти. — За то, что спорила со мной, перечила и ослушалась. Курила, когда я запретил! Моя женщина должна меня слушаться и подчиняться! — шипит мне в губы.
— Неееет. Я неееее подчиняюсь, — стоном отзываюсь ему в губы, ногтями грудь его царапая.
— А вот это мы сейчас посмотрим, угрожающе усмехается он, заранее зная, что я проиграю, сдамся ему в плен. В плен его слов, его губ, его тела, его рук, которые меня не пощадят. И я хочу в этот плен. Хочу это сладкое наказание, до тянущей боли внизу живота. До ломоты в костях.
— Накажииии, — на выдохе прошу я в его чувственные губы.
