Ежели Краков, без этого сложного положения дел, был бы самое правильное направление нашим действиям, обходя все позиции австрийцев в Галиции, по сю сторону Карпат, – в нынешних обстоятельствах, однако, этого направления нам никак брать нельзя. Мы – думаю я – должны так сообразить свои действия, чтобы Висла служила нам прикрытием нашего правого фланга, до вторжения в Галицию.
Нам следует угрожать потом левому флангу тех сил, которые защищать будут Лемберг, и в то же время наступать с фронта, от Волыни и Подолии. Овладение Лембергом и краем за оным, до подошвы гор, по Дунаевец, полагаю, должно ограничить наши действия. Тогда мы можем удерживать все выходы из Карпат, как из Быстрица, так против Стрыя и Дуклы, и тем удерживать в руках наших Галицию. Между тем решится: останутся ли Пруссия и Германия чуждыми или вооружатся против нас.
31 октября 1825 года на вечере у Императрицы-матери Карамзин читал выдержку из XII тома своей истории, про осаду Троицкой лавры. На чтении присутствовал великий князь Николай Павлович, и оно произвело на него сильное действие. 15 ноября Карамзин переехал из Царского Села в Петербург, а 14 декабря провел почти весь день в Зимнем дворце и на Дворцовой и Исаакиевской площадях, куда Императрица-мать посылала его в мундирном одеянье, в башмаках, шелковых чулках, узнавать о ходе рокового события.
В него кидали камнями. К концу дня он изнемог и уже не был в силах исполнить желание нового государя о составлении статьи для «Северной почты» о происходившем и указал для того на Д. Н. Блудова. Затем Императрица-мать ежедневно звала его к себе, и тут он в присутствии Николая Павловича говорил смело и решительно про ошибки предыдущего царствования, должен был вступать в споры с Мариею Федоровною.
Эти поездки в Зимний дворец подорвали здоровье Карамзина, и хотя потом он оправлялся несколько, но 22 марта 1826 года написал к Государю следующее письмо.
Всемилостивейший Государь.
Вначале примите от еще слабого историографа невольно слабое выражение чувства сильного – живейшей сердечной благодарности за трогательные для меня знаки вашего участия в моей тяжкой болезни… И в какие дни! Вы делали то, что делал Александр. Эта мысль еще более умиляла меня.
Оправляюсь, но тихо: чувствую еще раздражение в груди, кашляю и буду кашлять долго, как говорят медики, если
Медики решительно советуют мне пожить во Флоренции; но с семейством многочисленным[154] и состоянием недостаточным[155], особенно с того времени, как наши крестьяне, подобно другим, худо платят оброк, не могу и думать о путешествии. Есть, однако ж, способ и зависит единственно от вашего соизволения, без всякого ущерба или убытка для казны.
Резидент наш во Флоренции, г. Сверчков, будучи весьма слабого здоровья, думает, как мне сказывали, скоро оставить свое место, которого смиренно, но убедительно прошу для себя у Вашего Императорского Величества, уже изъявив причину – надежду действием хорошего климата спастися там от чахотки, и, может быть, преждевременной смерти.
Без нескромности, кажется, могу сказать, что имею понятие о политических отношениях России к державам Европейским и не хуже другого исполнил бы эту должность.
23 года,
Если Ваше Императорское Величество милостиво исполните мою всеподданнейшую просьбу, то это будет для меня величайшим благодеянием: других желаний и видов не имею. Неисполнение, признаюсь, огорчит меня; но да будет воля Божия! Ничто не охладит в душе моей истинной любви к вам и признательности за благоволение и лестную доверенность, которые вы мне уже оказали.
Могу ли ждать ответ? По крайней, мере мысль о долговременной неизвестности, в теперешнем моем физическом состоянии, несколько тревожит мое воображение.
