Ты для меня загадка, но уже давно моя, личная, неотрывная от того мира, в котором я существую. Ты боишься, что я тебя брошу… нет, ты думаешь о том, что я могу тебя бросить… вот опять я ничего не понимаю и запутался. Ты думаешь, что недостоин меня. Иногда ты об этом забываешь и счастлив, а потом что-то или кто-то напоминает тебе о том, что я – другой. Быть может, так оно и есть. Я другой. Я никогда не думал о мальчиках, и не никогда не стану, как и о девчонках, в принципе. Я же думаю о тебе, и это занимает всего меня. Когда не думаю, то вспоминаю. И опять про тебя.
Что я в тебе не люблю? Интересный вопрос… такого нет. Есть только вещи, которые я не в силах изменить, а ощущать свою беспомощность я не люблю. Например, я не могу перечеркнуть твоё прошлое. А ты, когда грустишь, сбегаешь именно туда, несмотря на то, что тебе там было плохо. Я не люблю, когда ты недоговариваешь. Это значит, что ты желаешь мне добра методом самоустранения – тогда ты любишь решать за двоих. Всё хорошее - мне, всё плохое – себе. Я просто закипать начинаю от этого разделения. Если мы вместе, то всё должно быть общее! «Коммунизм давно отменён», - иронизируешь ты, и я медленно впадаю в апатию. Когда ты додумываешься до апогея, я тебя боюсь.
- Не нужно меня жалеть, Костя, - сказал ты однажды, и я впервые разозлился так, что готов был уйти от тебя и оставить одного, несмотря на то, что тебе плохо.
- Так вот что ты обо мне думаешь… Жалость, значит.
- Если хочешь уйти, то я тебя не держу, - и такое спокойное лицо при этих словах, что я даже похолодел. И впрямь я могу уйти… и ты выживешь, как после Серёжи своего, как после всех тех, кто отказался от тебя. Ты уже привык к одиночеству настолько, что порой хочешь вернуться в него вновь. Ты ж никого никогда не любил до меня, не умеешь, боишься… Я тоже, Димка.
- А плакать не будешь? – смеюсь я, ты теряешься. Когда я начинаю смеяться на пиках наших ссор, все твои домыслы и сомнения сбиваются.
- Не буду, - ты краснеешь, и я понимаю, что мы друг друга поняли, и можно приласкать, коготки уже спрятал.
Интересно, если бы у нас всё было гладко, было бы лучше? Скорее всего… Значит, есть к чему стремиться.
Целый месяц спокойствия и тихого домашнего счастья. Ты готовился к концерту, я к поступлению, по ночам любили друг друга. А потом ты уехал в Чехию, а я остался в Москве.
- Слушай, Костян, у Славки завтра день рождения, мы тебя ждём, короче, - Антон Акимов позвонил на работу, я буркнул «угу», не отрываясь от компьютера, а потом уже подумал, что, в общем-то, не праздничное у меня настроение, да и компания Акимовых мне не особо нравилась – сплошные ПТУшники. Но раз уж согласился, то нужно держать слово. Быть может, развеюсь, а то на работе уже пару раз поинтересовались моим самочувствием. Моё самочувствие сейчас в Чехии, и все мысли мои там, где я ничего не знаю, никого не знаю. Тебя так легко обидеть, и я тоже начал ненавидеть телефон. Надо же потрогать, чтобы успокоить по-настоящему. Сзади по шее провести вниз, а потом вверх, к затылку, под волосами – и ты вновь спокоен и улыбаешься, и всё что-то шепчешь на ухо, секретничаешь.
- Костян, ты чё-то совсем запропал со своей работой, - Славка после армии стал здоровенным, серьёзным и очень взрослым. Надо заметить, что ему армия пошла на пользу.
- Я ещё и к поступлению готовлюсь в универ, на заочку хочу.
- Это ты у Васильева, что ли, научился плохому? – Антоха загыкал и захотелось навесить ему подзатыльник за разговорчики в строю. – Прям друзья – не разлей вода стали.
- А хоть бы и стали, мне с ним интересно, - пожал я плечами и сделал большой глоток коньяка. Палёный… аж слёзы на глаза навернулись. – Вот, - прохрипел я, - даже плачу из-за него.
Акимовы заржали, больше про тебя никто не вспоминал, и то хорошо. Не для них вся эта история. Она вообще ни для кого, кроме нас двоих. И так приятно мне стало, что прям настроение появилось. Всегда хотел, чтобы было так – тайна только твоя и моя.
Когда я был уже готов к запуску в космос, вся честная компания собралась пойти в соседний район, кого-то там мутузить. И я тоже, в первых рядах, надо заметить. Общее веселье весьма заразительно. Девчонку Славки обидел какой-то мудила, нужно отомстить. А что, очень даже замечательный повод! Я бы тоже за тебя ноги всем повыдергал, правда, один бы пошёл…
Мудилу мы не нашли, зато встретили ещё каких-то знакомых, сложились, выпили по этому поводу, куролесили по району до поздней ночи.
Я даже и не заметил, как рядом со мной оказалась эта девчонка. Мелкая, русая, чуть кудрявая… Я гладил её по волосам и улыбался. Целовал локоны и шептал что-то про пшеничное поле и солнце, моё солнышко... Когда звякнула пряжка ремня и горячая ладошка коснулась живота, я наконец-то очнулся. Ладошки всегда холодные, так что сердце на миг замирает от восторга – сейчас согрею.
- Ты чего? – шепчет она в темноте, голос чуть хриплый, прокуренный. Чужой. – Уже не хочешь? Ты ж хотел, я же твоё солнышко…
